Виктория Мунблит. “Птенцы гнезда Бейт-Мильманова, или Как вам будет угодно”

(Рубрика: Веселые нищие)
Бейт-Мильман – это мерказуха.
Ну, а поскольку в предыдущем предложении большинству читателей было понятно разве что слово «это», то я поясню:..
…это были такие почти что старозаветные времена, когда в Израиле только вывалившихся из самолета и очумевших эмигрантов отправляли не на съемные квартиры, а в так называемые – Центры абсорбции. Под этим зловещим названием крылись общежития, при которых были еще так называемые «ульпаны» – классы для изучения иврита.
«Центр абсорбции» на иврите звучит как – «Мерказ а-клита», в русской транскрипции – «мерказуха».
…Большинство моих знакомых, вполне благоустроенных и плотно обосновавшихся в Израиле людей, до сих пор считает, что лучшим периодом их жизни в этой стране было – полуголодное и веселое существование в мерказухе. Правда, на выдваемое грошовое пособие можно было прокормиться с трудом (а ведь надо было еще покупать тетради и ручки для занятий в ульпане, жетоны для разговоров по телефону-авотомату – эра мобильников еще даже на горизонте не маячила, – ездить на общественном транспорте, как-то находить шампунь, мыло и зубную пасту, и все это на… – ну, к примеру, нам с мужем на двоих выдавалось на месяц 190 долларов, и крутись как хочешь). Но – крутились. Главным было наличие маленького бесплатного жилья и – огромных надежд.
А когда в 90-х пошла огромная русская волна, мерказухи прикрыли. Ушлые русские, попав в подобный центр, не уходили оттуда через несколько месяцев, как эмигранты из других стран. Русских нельзя было оттуда выкорчевать годами. Давно уже устроившись на работу и неплохо зарабатывая, они продолжали сидеть в бесплатных комнатушках, накапливая таким образом деньги на приобретение собственного жилья.
Кроме того, при русских в мерказухах немедленно установились нравы Гуляй-Поля…
Короче: прикрыли мерказухи, перейдя на систему, схожую с приемом эмигрантов в Америке.
А жаль… Во-первых, живя в подобном Центре и будучи хотя бы на первых порах избавленными от мысли – чем заплатить за электроэнергию и где раздобыть матрас, эмигранты все-таки ходили в ульпан и учили иврит. И по сей день по уровню иврита легко можно отличить тех, кто прошел через мерказуху, – они владеют языком несомненно лучше, чем те, кого сразу же запихали на съемную квартиру с ворохом бытовых проблем.
А во-вторых… Тем, кто приехал в 90-е и позже, уже не суждено было познать лихой и счастливой жизни в мерказухе.
Но я – я еще попала в мерказуху. И даже прожила там год. И даже родила том.
***
Таким образом, одна часть фразы «Бейт-Мильман – это мерказуха» уже понятна. Теперь осталось объяснить, что такое – Бейт-Мильман.
А это означает всего лишь – «Дом Мильмана», и именно так назывался Центр абсорбции, в который попали мы с мужем. Просто какой-то там Мильман некогда – дал деньги на строительство этого самого странноприимного дома.
Недодал, сволочь… Или же по дороге часть денег сперли и для строительства Бейт-Мильмана нашли архитектора поплоше и подешевле.
Во всяком случае, с этим архитектором мечтали познакомиться все обитатели Бейт-Мильмана. Это с какого же бодуна надо было проектировать здание, в котором (в тель-авивском-то климате!) все коридоры были с северной стороны, а все (все!) жилые комнаты выходили на юг!..
Таким образом, месяцев на восемь в году все обитатели Бейт-Мильмана, в котором и кондиционеров-то не было, превращались в жаркое и нетихо тушились в собственном соку, выражая стойкое желание вступить в интимные отношения с матерями как самого Мильмана, так и его архитектора.
Дело в том, что Бейт-Мильман – был одним из самых старых в стране подобных центров. И еще – самым элитным. Бейт-Мильман находился в самой роскошной части не только Тель-Авива, но, пожалуй, и всей страны. Достаточно сказать, что по сути на том же квартале находились квартиры Шимона Переса и Ицхака Рабина.
Короче – была бы честь предложена. Она и была предложена. Чести было хоть отбавляй. В отличие от элементарного комфорта.
Обитателей Бейт-Мильмана это превращало просто в каких-то Танталов, испытывавших Танталовы же муки. Вокруг мерказухи теснились самые роскошные бутики и самые дорогие кафе, и фраза Франсуа Вийона «от жажды умираю над ручьем» стала обозначением постоянного состояния, в котором пребывали полуголодные репатрианты.
Была во всем этом, впрочем, и некая практическая польза. С самого начала обитателю Бейт-Мильмана показывали некую планку – вот так надо жить, вот к этому надо стремиться… Может быть, поэтому многие , уйдя из Бейт-Мильмана, еще долгие годы голодали, но зато жили – исключительно в этом сверхроскошном районе…
А тогда… В день получения стипендии самые безумные и расточительные из бейт-мильмановцев шли – пировать! О, как ждали этого дня, как к нему готовились, как доставали из пылившихся под общежитскими кроватями чемоданов все самое нарядное! И приходили в роскошную пиццерию, хозяин которой, завидев неотвратимо приближающуюся русскую кампанию, с усталой покорностью говорил: «Знаю, знаю… Самую маленькую пиццу и шесть тарелок…»! И роскошествовали над микроскопическим кусочком пиццы, сначала долго вдыхая его запах, а уж потом надкусывая, и чувствовали себя частью этого беззаботного и нарядного мира, который шумел за соседними столиками!
***
Первые три этажа Бейт-Мильмана занимали: прачечная, административные помещения и учебные классы. Затем шли еще семь жилых этажей. А затем – крыша. На ней развешивали белье и рыдали.
***
Я уходила туда и там тихо выла по своему папе. В Советском Союзе перестройка только-только маячила на горизонте, и никто еще не мог предположить, к чему все это приведет, и казалось мне, что я не увижу папу еще очень долго, и никто не мог предположить…
…что через год папа прорвется ко мне – первым туристом из СССР, а еще через полгода я сумею приехать в Советский Союз, чтобы проститься с моим умирающим, 53-летним, папой…
И вот однажды, тихо скуля на крыше, я услыхала чьи-то еще приглушенные рыдания. Пойдя на их звук, я обнаружила знакомую мне по классу девушку, приблизительно мою ровесницу, из Сирии. Объясняться мы с ней не могли. На иврите мы могли к тому времени только свободно и без акцента спросить, который час. Английского она не знала, а французского, на котором девушка говорила, не знала я. Ну и, само собой, у нее с русским, а у меня с арабским тоже были некоторые проблемы.
Я тронула ее за плечо и от сочувствия, растерянности и беспомощности спросила ее на иврите: «Который час?..».
Бог знает – как, но она сумела рассказать… Из Сирии евреев не выпускали в Израиль, и она сумела бежать сначала – в Турцию (куда тоже не пускали), а уж оттуда – в Израиль. И вся ее семья осталась в Дамаске – и отец, и мама, и братья, и сестры… И теперь она даже не знает, что с ними сделали, и написать им нельзя. Но одно она знает точно: больше она их не увидит.
И так мы сидели с ней, обнявшись, – две девочки на раскаленной крыше, и плакали, и плач этот был безнадежным и облегчения не приносящим…
А потом за трубой мы обнаружили еще одну женщину… Она была из Румынии.
В отличие от папы Асада, Чаушеску решил своих евреев выпустить. Но – только евреев. Иными словами, если у вас семья смешанная, румынско-еврейская (а таких было немало), то еврейская половина может уехать, а вот румынская, как и дети от смешанного брака, должны остаться.
Ее румынский муж настоял: «Уезжай!.. А я потом найду возможность приехать или отправить к тебе дочку. Помни: это наша единственная возможность врваться из этого ада или хотя бы вырвать ребенка отсюда. Езжай – и жди нас, и ты увидишь, что мы встретимся!..».
Я помню эту женщину, невысокую, полненькую и кудрявую блондинку лет 30-ти. По всему было видно, что в прежней жизни она была хохотушкой. Она и сейчас не плакала – только смотрела в одну точку и все время раскачивалась.
Через много лет я встречу ее в Тель-Авиве – постаревшую и похудевшую. Но рядом с ней будет идти высокий, худрй и смуглый человек, ее румынский муж, и веселая кудрявая девушка – ее дочь.
Но ни она, ни я так и не узнаем, как сложилась судьба нашей сирийской подруги.
***
А тянет меня последнее время на монументальные полотна. Видимо, закончу писанием сериалов…
Так вот – краткое содержание предыдущей серии… В предыдущем номере я объясняла, что Бейт-Мильман – это был такой Центр абсорбции в Тель-Авиве, он же – мерказ-клита, он же – ульпан, он же – одно из общежитий для новых репатриантов (эмигрантов), и было все это в те идиллические времена, когда эмигрантов еще не распихивали на съемные квартиры, снабжая некой суммой денег и отпуская на волю волн, а выдерживали в этих самых общагах, которые мерказ-клита, а в русской транскрипции – мерказухи, где у них была какая-никакая, а все же бесплатная крыша над головой, возможность учить иврит и совершенно феерический быт…
…и быт этот стал для меня окончательно феерическим, когда в мерказухе появилась – Менка.
Ее муж был давним приятелем моего мужа, и вот, стало быть, они возникли через два месяца после нас – Менка с мужем и их годовалый сын.
Воображение обитателей Бейт-Мильмана они потрясли. Мерказушная голь и сама-то была хитра на выдумки, но все же не сразу: первые дни после приезда народ все-таки авантюрами не занимался, а очумело крутил головой, пытаясь понять – где это и на фига вообще он очутился.
А вот Менкин муж Гриша проявил недюжинную смекалку уже в первый вечер. До появления мобильных телефонов еще оставались многие годы, а в ту пору все обитатели Бейт-Мильмана пользовались телефонами-автоматами. В прорезь этих самых автоматов опускался асимон – такой кругленький жетон с дырочкой посередине, который приобретался, естественно, за деньги, с которыми, естественно, у бейт-мильмановцев были напряженные отношения…
Я не зря упомянула, что посреди этого самого асимона была дырочка… В первый же вечер Гриша, когда ему понадобилось куда-то позвонить, вырвал у Менки, обладательницы длиннющей, волнистой и роскошной гривы, один волос, продел его в эту самую дырочку и позвонил, куда требовалось, а потом за вот этот продетый волос вытащил асимон из автомата обратно. Таким образом телефонный жетон стал – многоразового пользования…
Бейт-Мильман изумился, восторгнулся и – начал паломничанье к Менке на предмет ее волос. Обладательница несметного богатства с легкостью жертвовала очередным волосом, и все стали месяцами пользоваться одним и тем же жетоном, каждый раз перед окончанием телефонной беседы вытаскивая его обратно.
Недоумевающая телефонная компания терпела убытки до тех пор, пока Менка, которой стало жарко таскать эту гриву в израильском климате, не остриглась, к великой тоске Бейт-Мильмана…
Менка стала моей лучшей подругой – на всю жизнь. О наших с ней приключениях можно написать отдельный роман. А тогда, в Бейт-Мильмане… Помню всеобщее потрясение, когда она, через неделю после приезда, купила серьги, стоившие ровно треть той суммы, на которую им втроем предстояло жить месяц. Бейт-Мильман, занятый изобретением ста двадцать восьмого блюда из картофельной шелухи, был шокирован необычайно.
Были это, в общем, обычные пластмассовые клипсы – но очень искусно сделанные, в виде алых гроздей винограда, и шел Менке, роскошной брюнетке, этот виноград – необычайно, и был он для нас не просто украшением, а предвестником той необычайной и великолепной жизни, которая начнется, и очень скоро…
Клипсы эти хранятся у Менки по сию пору. Только алый виноград почему-то пожелтел и стал золотистым, как будто сожженный не то солнцем, не то временем…
Менкин муж Гриша меня не переваривал, считая носителем пагубного влияния и безумных идей, и где-то был прав. В конце концов, и тот скандальный виноград на уши – тоже я ее уговорила купить. И это было только начало… Вздохнул Гриша с облегчением только лет через пятнадцать, когда его отправили на работу в Америку, куда он и увез Менку – подальше от меня наконец-то… Но недолго пришлось ему облегченно вздыхать. Через несколько лет вслед за Менкой в Америку переехала я. И Гриша покорился судьбе, поняв, что увези он жену хоть на острова Тристан-да-Кунья – все равно однажды раздастся неумолимый стук в дверь, и на пороге возникну я…
***
А вообще в ту пору, когда Большой Поток из СССР еще не начался, и русские в Бейт-Мильмане были редкостью – странными были они, эти русские…
Проживала, помню, в мерказухе эдакая героиня отказа, уже довольно пожилая дама (или так мне казалось в те годы?..), по имени Сара. Эта одесская реинкарнация Клары Цеткин даже в ответ на банальное «Доброе утро!», немедленно принимала позу Колхозницы с известного монумента Мухиной, Колхозницы, лишенной своего Рабочего, и отвечала почему-то так:
– В застенках там пытают наших братьев!..
Кстати, о застенках… Как-то, еще в Одессе, Сара была арестована на пятнадцать суток – не то за выкрикиваемые ею на улице лозунги, не то за то, что лозунги эти она выкрикивала в три часа ночи. В камере, куда ее поместили, находились несколько случайно отловленных проституток.
Сара вошла в каземат горделиво, как Мария-Антуанеттта, и, желая подчеркнуть, что и в эту страшную минуту сохраняет верность еврейским традициям и, в частности, приему только кошерной пищи, гордо заявила:
– Я мясо есть не буду!
Шлюхи с изумлением переглянулись, после чего одна из них лаконично заметила:
– Да мы здесь тоже как-то мясо не едим…
***
Не менее экзотичным, чем Сара, был Грузин Валера. В документах он значился Валерием Петровым, физиком из Ленинграда, но с первого взгляда было ясно, что он не из Ленинграда, не физик, не Петров и даже не Валерий. Был он красавцем огромного роста, хронически озабоченным сексуально, каким-то даже сексуальным маньяком. Его навещала русскоязычная дама средних лет, из старожилок, вместе с дочкой-барышней и немецкой овчаркой. Циркулировавшие по Бейт-Мильману слухи утверждали, что Валера сожительствовал с дамой, дочкой и овчаркой, причем – одновременно.
Грузин Валера проживал в Бейт-Мильмане уже пятый год, что было невероятно, – никому еще не удавалось прожить в Бейт-Мильмане более двух лет. Его пытались выселить администрация Центра, полиция и даже вооруженные силы Израиля. Валера не сдавался.
***
А затем произошла следующая история. Решил меня как-то навестить и заодно познакомиться с коллегой один известнейший в Израиле журналист. Был он остроумен, находчив, но внешности невидной – росту в нем и полутора метров не было, что для данной истории важно.
Пришел он, стало быть, мы познакомились, и я даже прочла ему начало статьи, над которой работала. Одобрил он это начало прямо-таки восторженно. А после его ухода выяснилось, что рукопись моей статьи пропала. Затем эта статья появилась на иврите, в газете «Аль а-мишмар», но уже под именем моего гостя.
Я была в бешенстве, но выяснять отношения, писать в газету и что-либо доказывать не стала. А через несколько недель мне вдруг предоставилась возможность отмщения.
Журналист, предполагая, что я ничего не знаю о публикации моей статьи под его именем, вновь заявился в Бейт-Мильман и поведал, что газета поручила ему сделать репортаж о русских в Израиле. Он просил меня познакомить его с какими-нибудь толковыми русскоязычными репатриантами.
– Конечно, помогу, – заверила я с несколько змеиными интонациями и тут же подсунула журналисту Сару. Та не замедлила поведать, как в застенках там пытают наших братьев.
– Что, и человеческая кожа на абажуры идет? – решил сострить журналист.
Напрасно он это сделал. Новому тезису Сара обрадовалась необычайно. Она возложила на полутораметрового журналиста бюст и совсем уж заголосила.
Журнались пятился. И отступая, попал в объятия уже подогнанного мною Грузина Валеры.
– Коррэспондент, – задушевно сказал Грузин Валера. – Послуший, коррэспондент, я тэбе все скажу… Визывает меня министр абсорбции…
(то есть министр по делам эмигрантов – В.М.)
…Визывает меня министр абсорбции и говорит: «Имей меня!»…
(тут Валера употребил не эвфемизм «имей», а весьма конкретный глагол – В.М.)
…А я ему говорю: «Я нэ пидэраст, я лучше твою жену…». А он говорит: «Имей меня!». А у меня… слуший, коррэспондент… у меня член – такой, как ты весь…
Замерев в Валериных объятиях, журналист слушал эту безумную тираду. А на последней фразе, видимо, что-то себе представив воочию, жалобно пискнул, вырвался и, не оглядываясь, помчался к машине.
И более я этого журналиста не встречала. Куда-то он делся, куда-то сгинул – вместе с безумной Сарой, Валерой, Бейт-Мильманом, телефоными жетонами и всем этим нелепым и счастливым миром, от которого только и остались – Менка, я и созревшие виноградные клипсы.
***
…У романов с продолжением есть неприятная особенность: каждый раз заново приходится напоминать читателю, о чем шла речь ранее, кому приходится матерью графиня и почему, как писал Тувим, целующаяся пара не заметила входящего в комнату полка тяжелой артиллерии. Но делать нечего. Итак:..
…предыдущие два опуса (как и этот, последний) рассказывали о жизни общежития – одного из тех, в которые когда-то попадали эмигранты в Израиле. Называлось такое общежитие «ульпан», а еще – «мерказ а-клита», а еще (в русской транскрипции) – «мерказуха». Вот Бейт-Мильман (Дом Мильмана, какого-то Мильмана, некогда пожертвовавшего деньги на это строение) и был такой мерказухой.
***
– Дети – как партизаны: всегда появляются неожиданно и не вовремя, – философски заметил мой дядя, когда я ему в ужасе поведала о том, что беременна. Как отец трех дочерей, он явно знал, о чем говорит.
«Неожиданно и не вовремя» было еще мягко сказано. Судите сами:
– мы с мужем всего лишь несколько месяцев назад приехали в страну и по сути ничего еще не знали и не понимали;
– жили мы в малюсенькой (метров шесть), замызганной и очень жаркой комнатке в общаге, куда котенка было бы страшно запустить, а не то что ребенка;
– муж еще не работал, а я только-только устроилась в какой-то журнал на птичьих правах и на четверть ставки и не сомневалась, что меня оттуда выпрут, как только станет известно о моей беременности (так и случилось);
– на иврите мы могли в лучшем случае сообщить нечто глубокомысленное о погоде;
– на бабушек, ни дедушек, ни вообще хоть одной души, которая могла бы помочь, – не было.
В отличие от меня, Бейт-Мильман воспринял известие о моей беременности – с ликованием: речь шла о первом будущем уроженце нашей лихой мерказухи, в которой, случалось, порой умирали, но еще никто не рождался.
Мужчины, например, изъявили готовность взять на себя самый тяжкий труд – выгуливать меня в чахлом скверике возле Бейт-Мильмана. Но я предпочитала гулять с Сюськой.
Сюська была черным пуделем, сравнительно недавно прибывшим вместе со своими хозяевами из Вильнюса и поселившимся в комнате через стенку от нас. Я редко встречала столь приветливое и неунывающее существо; к тому же похожи мы были с Сюськой, как две сестры, – вздернутые носы, круглые черные глаза и лохматые челки, и обладали весьма схожими взглядами на жизнь и еще более схожим интеллектом. Ясное дело – мы сразу прониклись друг к другу симпатией, перешедшей в нежную любовь.
Я была месяце на шестом, когда Сюськиным хозяевам понадобилось уехать куда-то на несколько дней, и они решили, к великой моей радости, оставить собаку на мое попечение. При этом меня предупредили: у Сюси – течка, и поскольку она – девушка породистая, нежная и юная, с мужчинами дела никогда не имевшая, то с поводка ее в этот период спускать нельзя, ибо Сюсе положен пуделиный принц, а не какой-то безродный кабысдох. Я заверила, что все будет в порядке, и даже слегка обиделась на то, что мне повторяют эту инструкцию уже который раз, выражая тем самым недоверие к моим кинологическим способностям.
***
Это случилось в первую же нашу прогулку… Как только мы с Сюсей вышли в скверик, образовалась толпа бездомных псов, привлеченных Сюсиными юностью, красотой и течкой. На мордах псов читались неприкрыто похабные намерения.
Под бременем страстей собачьих Сюська струхнула. Она жалась к моим ногам, а я взывала к совести псов:
– Уходите… Ну, я прошу вас, – уходите…
И тут Сюська резко прыгнула, вырвала у меня из рук поводок и помчалась. Псы полетели за ней. Я со своим шестимесячным пузом бежать за всей этой кампанией не могла и потому только завыла от ужаса мощным паровозным гудком: «У-у-у-у!..».
На мой вопль из Бейт-Мильмана повыскакивали его обитатели. Я, рыдая, объяснила, что произошло, и бейт-мильмановские мужики ринулись спасать Сюсю.
Далее мизансцена располагалась так: по самому престижному району Тель-Авива мчалась ополоумевшая пуделиха. За ней, рыча и пытаясь на бегу цапнуть друг друга, летели возбужденные ухажеры. За ними, покрывая весь микрорайон густым русским матом, неслась толпа мужиков. А уж за ними, не вынимая свисток изо рта и испуская переливистые трели Соловья-разбойника, бежал полицейский.
Вся эта процессия удалялась в сторону расположенной у моря военной части. Сюська нырнула под колючую проволоку, псы, не снижая скорости, проскользнули за ней, а мужики застряли на проволоке, продолжая знакомить окрестности с изысками русского арго.
В это время Армия обороны Израиля пришла в боевую готовность, решив, что – вот он, русский бунт, бессмысленный и беспощадный.
Неизвестно, чем бы все это закончилось, но тут появилась Менка. (Вообще все истории моей жизни должны заканчиваться словами «но тут появилась Менка»: моя подруга всегда умудряется возникнуть в самый критический момент и немедленно навести порядок). Менка топнула ногой и скомандовала: «Стоять! Стоять, я сказала!».
И все замерло: псы, эмигранты, армия… Менка сняла со своего платья поясок, прицепила к Сюськиному ошейнику и гордо удалилась вместе с измученной собакой.
(Мне всегда казалось, что если бы Менка, с ее роскошной статью и абсолютной властностью, однажды скомандовала бы арабо-израильскому конфликту «Стоять!», то арабы и евреи немедленно стихли бы и, пристыженные, разошлись по домам…).
Когда через несколько дней вернулся Сюсин хозяин Эдик, я, всхлипывая, поведала ему о случившемся, перемежая свой рассказ невнятными заверениями «Я оплачу ветеринара… Я оплачу аборт…».
Эдик поглаживал Сюсю, приговаривая: «Ничего… Моя девочка в полном порядке… Я же вижу, что моя доченька совсем не беременная…».
Как каждый отец, он до конца отказывался поверить в позор дочери.
***
Родили мы с Сюськой в один день.
В роддоме я рыдала беспрерывно. Меня обваривало ужасом от одной мысли, что я должна буду принести хорошенького, беленького мальчика в грязную каморку, с обшарпанными стенами, грязнющими матрасами с пятнами подозрительного происхождения, где нет ни кроватки, ни коляски – сын родился недели на три раньше срока, когда еще ничего готово не было…
Мы приехали из роддома, я с ребенком на руках переступила порог нашей комнаты и – обмерла.
Комнатка сверкала чистотой, белизной и новой мебелью. Вся в кружевах и лентах, она напоминала жилище маленького инфанта. На полочке стояли 18 (восемнадцать!) новеньких дорогих бутылочек с сосками. В шкафу лежали свыше девяноста распашонок на первые несколько недель.
Оказалось: все три дня, что я провела в роддоме, Бейт-Мильман – пахал. Раскрывались ящики с багажами, и по ночам, вручную, женщины шили из привезенных советских простыней приданое ребенку. Мужчины по ночам чего-то где-то разгружали за наличные, на которые уже утром закупалось все необходимое. Руководила процессом Менка, уже успевшая совершить нереальное – вытрясти из администрации Бейт-Мильмана новую мебель!..
В первые дни я никого не подпускала к ребенку, кроме самых близких – Менки и Сюськи, которая тоже с гордостью продемонстрировала мне своих щенят, выглядевших, кстати говоря, чистопородными черными пудельками, как будто Сюсина встреча с пуделиным принцем состоялась.
А через месяц мы выехали из Бейт-Мильмана…
Потом вообще закончилась вся эта история с мерказухами, эмигрантов стали расселять на съемных квартирах, а Бейт-Мильман стал студенческим общежитием, благо Тель-Авивский университет находился совсем рядом.
***
Когда мы с моим взрослым сыном гуляем в этом районе, я показываю ему на не изменившееся внешне десятиэтажное здание, и говорю:
– Знаешь ли ты, сын, что…
– Я знаю, знаю, – устало отмахивается он. – Я знаю: я – дитя Бейт-Мильмана.

 

Advertisements

About vechnyc

Еженедельная русскоязычная газета в Нью Йорке
This entry was posted in Мунблит and tagged . Bookmark the permalink.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s