БЕССМЕРТНЫЙ БУХАРИК ИЗ БРОНКСА

Убийство сложилось у стойки бара. Как-то под вечер в июле 1932 года Френсис Паскуа, Дэниел Крисберг и Тони Марино (бармен и хозяин) сидели за выпивкой в подпольной забегаловке (дело было во время сухого закона) в Бронксе. Темный сговор их, считай, был на мази – чокнулись бокалами, провернули дельце и разбогатели по-свински… Задумка была упоить Майкла Моллоя до смерти – проще пареной репы.
Каждый день спозаранку старикан вваливался в бар и заплетающимся языком провозглашал “с утреца тяпнул – весь день свободен, ес.. если позволите”; через несколько часов он вырубался  и оседал на пол в полном беспамятстве. Мало-мало времени Марино наливал Моллою в кредит, пока деньги у пьянчужки не кончились напрочь. “Бизнес, я вам скажу, – признался владелец забегаловки  Крисбергу с Паскуа, – совсем на ладан дышит…”
24-летний Паскуа, гробовщик по профессии, глянул на  сутулого  Моллоя, присосавшегося губами к стакану виски. О старике никто ничегошеньки не знал – да и сам он, казалось, утопил свою память в спирте – разве только, что родом Майкл из Ирландии. Он был один как перст – ни друзей, ни близких, лет этак 60, без определенного занятия, ремесла или промысла – разве что при случае нанимался подмести переулок или убрать мусор, и был предельно счастлив вместо денег получить за труды бутылку. Моллой был один из (как писала тогда “Дэйли миррор”) “изгоев и отребья, которых течением жизни затянуло на самое дно общества, где они напиваются в стельку в подпольных притонах, проводя последние дни своей жалкой жизни, блуждая в густых алкогольных парах”.

***
“Почему бы тебе не взять страховку на Моллоя? – Паскуа спросил Марино в тот злополучный день, как потом передавала завязку событий одна из газет. – А я уж позабочусь обо всем остальном, будьте любезны…”
Марино тяжко задумался. Паскуа-то по дружбе знал, что Тони-бармен уже успешно прокрутил именно такую схему. В прошлом году как раз , 27-летний Марино подружился с бездомной женщинкой по имени Мабель Карсон и уболтал дамочку по зову сердца принять страховой полис  на 2000 долларов, завещав  Тони все деньги от страховки. Одной морозной ночью он насильно упоил ее алкоголем, раздел жертву догола, облил простыни и матрас ледяной водой, пододвинул койку под открытое окно, и уложил Мабель замерзать. Судебно-медицинский эксперт записал причиной смерти бронхиальную пневмонию – и  Марино загреб денежки без малейших инцидентов и возражений.

Наконец Тони-бармен угукнул и кивнул на Моллоя. “Гляньте-ка, он все равно долго не протянет. Выпивка его в гроб сведет – а так хоть польза будет…” Они с Паскуа обернули головы к Крисбергу (29-летний лавочник и отец трех детей,  позже объявит,  что он-де ввязался в мокруху ради своей семьи) – и тот кивнул. Так банда, сговорившись, привела в движение цепь мрачных событий, которая хоть и не доказала, что Моллой практически бессмертен, но сделала его легендой криминалистики.

Паскуа взял на себя подготовительную беготню и мороку: нашел дешевых приятелей-сообщников, готовых пристать к делу, созвонился со страховщиками, назначил встречу, один друг-портянка назвался “Николасом Меллори”, цветочником, другой (коллега-гробовщик) подтвердил вранье, беспринципный агент заполнил бумаги… За пять месяцев Паскуа состроил три страховых полиса – все с двойной выплатой – на жизнь “Николаса Меллори”: два у “Пруденшел” и один в “Метлайф”. Джозеф Мерфи, бармен в “Марино”, по плану должен был опознать в умершем Майкла Моллоя и объявиться его ближайшим родственником, наследником. и получателем денег по страховкам. Если все пойдет по плану, после того, как Моллой окочурится, Паскуа с ссобщниками достанется $3576 (где-то $54 000 по курсу 2012 года).
В “Мокрушный трест” (как его потом прозвали репортеры) влились еще несколько завсегдатаев бара “Марино”: мелкие воришки Джон МакНелли и Эдвард Смит по кличке “Железное ухо” (так его прозвали за ушной протез, хотя тот и был сделан из воска), “Тони-мордоворот” Бастон и его дружок-подлипала Джозеф Мальйоне. В конце декабря 1932 года под вечер все они собрались в баре, чтобы упоить свою жертву насмерть.
К нескрываемому восторгу Моллоя, Тони Марино объявил, что отныне тот может “пить, сколько влезет”, поскольку – вишь ты как – жестокая конкуренция с другими забегаловками вынуждает облегчать правила и завлекать клиентов. Едва только Моллой успевал опрокинуть стакан, как Марино опять наливал до краев. “Моллой-то всю жизнь пил по-черному, – объяснил позже один из свидетелей, – а тут в него бухло полилось рекой…” Он пил и пил, и пил, и пил, пока у Марино от усталости  рука просто ныла и он едва удерживал бутыль виски. Странное дело, но дышал Моллой по-прежнему ровно, даже цвет лица не изменился. В конце концов он вытер рукавом рот, поблагодарил хозяина за щедрое гостеприимство, пообещал, что скоро вернется и вышел. Назавтра он заявился снова, готовый снова принять на грудь.
Так продолжалось еще три дня кряду. Моллой всасывал стакан за стаканом и прерывался только, чтобы скушать бесплатный бутерброд с сардинками, полагавшийся закадычным клиентам. У Марино с сообщниками ум за разум заходил от недоумения, что происходит. Может у алкаша вот-вот откажет печенка, надеялись они, и он захлебнется в собственной блевотине? Или споткнется, упадет, брызнет головой обо что попало и проломит себе череп? Однако на четвертый день Моллой, пошатываясь, опять заявился в бар. “Вот же ёлы-палы! – объявил он, кивнув Марино. – Вишь ты, какая страшная жажда?..”

***
Тони-мордовороту надоело ждать. Он предложил, чтобы кто-то попросту прострелил Моллою башку, но Мерфи изобрел изощренное решеньице: вместо виски и джина наливать алкашу древесный спирт. Питье, куда подмешивали всего лишь 4 процента метанола, приводило к слепоте, а к 1929 году более 50 тысяч американцев отбросили коньки, нахлебавшись отравленной бурды. “Мокрушный трест” решил угостить Моллоя не смесью, а чистым метанолом без разбавки.
“Пусть хлещет, сколько хочет – и сам упьется до смерти”, – объявил Марино. Даже молчун Крисберг буркнул:  “Зальем его денатуратом и посмотрим, что получится”. Мерфи зашел в лавку “Лаки-краски” по соседству, купил  купил пару больших банок метанола по 10 центов, поначалу угостил Моллоя дешевым виски “чтобы поднять настроение”, а потом подменил бухло на древесный спирт.
Банда следила, разинув рты, как Моллой киряет стакан за стаканом, нахваливает и просит подлить еще – и ничегошеньки в нем не проявляется, кроме обычного опьянения. “Он ведать не ведал, что хлещет  древесный спирт, – писали потом в “Нью-Йорк ивнинг пост”, – а, видать, чего не знаешь – то тебе и не вредит. Он выпивал до последней капли весь метанол, какой ему скармливали за вечер, а завтра приходил за новой порцией.”
Ночь за ночью сцена повторялась. Моллой заглатывал стаканы древесного спирта, едва Мерфи успевал их наполнять, пока однажды вдруг не рухнул наземь. Банда молча созерцала тело на полу. Паскуа присел на корточки, пощупал пульс на горле, прислушался, жив ли. Моллой дышал, пусть медленно и трудно. Заговорщики решили подождать – недолго уж осталось. В любой миг, почитай. Наконец, пьяница испустил долгий, неровный вздох – предсмертный хрип? – но затем… захрапел. Пару часов спустя Моллой проснулся, протер буркалы, прокашлялся и объявил: “Плесни-ка мне еще, как обычно, старина!”

***
Преступный сговор становился попросту разорительным: неограниченная выпивка, бесконечные банки древесного спирта и месячные выплаты по куче страховок… Марино плакался, что этак его забегаловка разорится и закроется. Тони-мордоворот опять убеждал, что алкаша надо попросту пришить в темном углу, но Паскуа пришла в голову свежая мысль.  Моллой, всем известно, большой любитель рыбных блюд и даров моря. Почему бы не взять кучу устриц, пару суток вымочить их в денатурате – и скормить алкашу? “Когда спиртное пьют под устрицы, – подвел Паскуа “научную” базу, как позже рассказали свидетели, – это непременно приводит к острому желудочному кризу, поскольку, устрицы в алкоголе консервируются, не могут перевариться , понимаешь как, все равно что камни”. В полном соответствии с замыслом, Моллой съел устрицы одну за другой, смакуя каждый кусок, и запивал лакомство стаканами денатурата.
Марино, Паскуа и прочие мокрушники засели в углу за столиком, резались в пинокль и дожидались, когда наступит смертный час, но Моллой, гадина, только ел, пил, облизывал жирные пальцы да сытно отрыгивал.
На этой стадии прикончить Моллоя было делом принципа, а не столько уже ради выплаты – в сговор ввязалось столько народу, что (как все кисли и жаловались) после раздела денег каждому достанется с гулькин нос.
Следующим попытал  удачу Мерфи. Несколько дней он выдержал открытую жестянку сельди, пока рыба загнила, подмешал к закуске ружейную дробь, уложил “паштет” между ломтями хлеба и поднес Моллою. С минуты на минуту, полагали мокрушники, металл начнет рвать ему кишки в клочья.
Вместо того, Моллой сожрал свинцовый сэндвич и попросил добавки.

***
Банда созвала военный совет, чтобы выпутаться из бедственного тупика. Никто понять не мог, как справиться с этим неубиваемым Распутиным из Бронкса.
Марино вспомнил, как удачно загнал в могилу Мабель Карсон, предложил облить Моллоя ледяной водой и оставить на ночь валяться под забором. В тот вечер бандиты свалили заснувшего алкаша в грузовик с открытым кузовом, Паскуа с Марино отвезли жертву в Кротону-парк в Бронкс, потаскали по сугробам, уложили на скамейку, сняли сорочку и облили водой из большого жбана. Моллой даже не шевельнулся.
Назавтра Марино пришел в бар и обнаружил, что полузамерзший Моллой… дрыхнет в подвале забегаловки. Каким-то чудом пьяница добрел до бара ночью по морозу полтора километра и стучал кулаками в дверь, пока Мерфи его не впустил. Очухавшись, незамерзающий алкоголик пожаловался только, что “сопли из носу текут”.
Январь подходил к концу. Прижался срок очередной выплаты по страховкам. Джон МакНелли, один из банды, с горя решил, что Моллоя хорошо бы сбить машиной. Смит-Железное ухо сомневался, что это выгорит, но Марино, Паскуа, Мерфи и Крисберга эта комбинация заинтересовала. Джозеф Мальйоне предложил услуги Гарри Грина, своего приятеля-таксиста. За наезд Грину пообещали $150 из денег, которые в перспективе должны были получить.
Члены “Мокрушного треста”  набились в кэб, положив себе под ноги на пол в дупель пьяного Моллоя. Грин заехал в безлюдное тихое местечко неподалеку, Бастон и Мерфи выволокли жертву, установили его на дороге, растянули за руки и удерживали стоя, как распятого. Грин нажал на газ, мотор заревел, все приготовились… Краем глаза Мальйоне заметил вспышку света.
“Стой!” – крикнул он.
Такси с визгом затормозило. Грин осмотрелся и определил, что это просто жиличка одного из домов включила лампу в комнате, и развернулся для нового заезда. Чуть ли не коматозный Моллой сумел отскочить в сторону – и не раз, а дважды. На третьей попытке Грин помчался к нему на скорости 50 миль в час. Мальйоне на переднем месте рядом с шофером следил, прикрыв растопыренными пальцами лицо, как с каждой секеундой Моллой  – все ближе и ближе… Два удара – громкий и мягкий – тело ударилось об капот машины, отлетело и упало наземь. Для верности, Грин на всякий случай сдал назад и переехал жертву. Банда на сто процентов была убеждена, что Моллой мертв, но тут из-за угла не вовремя появился автомобиль – и убийцы смылись, не успев проверить.
С утра Джозеф Мерфи, записанный в бумагах как ближайший родственник “Николаса Меллори”, начал обзванивать больницы и морги, чтобы отыскать своего пропавшего “единоутробного брата”. О нем, однако, не было ни слуху, ни духу – ни в клиниках, ни в газетной хронике. Пять дней спустя, когда Паскуа подыскивал, какого другого безымянного пьянчужку можно бы прикончить – любого уже, лишь бы не тянуть волынку – и выдать его наконец-то за “Николаса Меллори”, двери в забегаловку Марино распахнулись – и, ковыляя и прихрамывая, вошел Майкл Моллой, покрытый синяками и ссадинами и весь обмотанный бинтами, помятый, но живой, как ни в чем ни бывало.
– Просто помираю – дайте выпить! – объявил он с порога.
Опрокидывая стакан за стаканом, он рассказал собравшимся, какое с ним стряслось приключение – по крайней мере, то, что осталось в голове.  Он помнил вкус виски во рту, ледяные порывы  ветра, слепящие огни налетающих фар. И – тьма. Затем он очнулся в теплой уютной койке Форхэмского  госпиталя с единственой мыслью и желанием – добраться назад в бар.

***
21 февраля 1933 года, семь месяцев спустя после организации “Мокрушного треста”, Майкл Моллой наконец-то скончался в комнатушке, которую снимал в доме на 168-й улице разве что за милю от забегаловки Марино. В горло ему воткнули резиновый шланг, проведенный от газовой настенной лампы, а лицо крепко-накрепко обмотали полотенцем. Доктор Фрэнк Манцелла, дружок Паскуа, выписал фальшивое свидетельство о смерти, указав причиной крупозную пневмонию. Банда получила только $800 от “МетЛайфа”. На свою долю Мерфи и Марино купили по новому костюму.
Паскуа заявился в “Пруденшел”, чтобы загрести деньги по двум другим полисам, но агент ошарашил его вопросом: “Когда я могу осмотреть тело?”
Паскуа ответил, что покойника уже похоронили.
Страховая фирма начала расследование, все раскололись, признания полились рекой и вскоре все пошли под суд. Фрэнк Паскуа, Тони Марино, Дэниел Крисберг и Джозеф Мерфи были признаны виновными в убийстве первой степени.  “Вполне возможно, – объявил в заметке словоохотливый репортер, – призрак Майка Моллоя невидимо присутствовал в окружном суде Бронкса при объявлении приговора – и ухмылялся до ушей…” Записных членов “Мокрушного треста” отправили на электрический стул в тюрьме Синг-Синг, где удар тока прикончил их с первой же попытки.
Карен Аббот

Advertisements

About vechnyc

Еженедельная русскоязычная газета в Нью Йорке
This entry was posted in Америка, прочее. Bookmark the permalink.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s