Жанетта Волз. “СТЕКЛЯННЫЙ ЗАМОК” (3)

МАМА С ПАПОЙ записали нас в начальную школу имени Мэри С. Блэк, в длинном и низком здании с детской площадкой. На жарком солнце ее асфальт ставал мягкий, как каша. В моем втором классе было полным-полно детей шахтеров и картежников – замарашек с коленками, сбитыми на играх в пустыне, так-сяк обстриженных дома ножницами. Учительница, мисс Пейдж – приземистая дерганная женщина – часто взрывалась от гнева и свирепо мутузила нас линейкой.

Мама с папой уже научили нас почти всему, что мисс Пейдж преподавала на уроках. Я хотела понравиться ребятам и не поднимала руку все время, как до того в Блайсе. Папа обвинил меня, что я сачкую. Иногда он заставлял меня домашку по математике в двоичном исчислении, потому что, говорил, мне нужно справляться с мудреными задачами, бороться с закавыками и тренировать дух состязания. До занятий мне приходилось переписывать задачки в арабские числа, но однажды я не успела, а потому сдала работу в двоичной версии.
“Это как понимать? – спросила мисс Пейдж. Она поджала губы, обозрела страницы, усеянные кружками и палочками, и поглядела на меня с подозрением. – Что еще за хиханьки?”
Я попыталась объяснить ей про двоичные числа, как на той системе работают все компьютеры, и что папа говорит это исчисление намного превосходит все другие. Мисс Пейдж уставилась на меня.
“Домашнее задание было совсем другое”, – отрезала она. Мне пришлось остаться после занятий допоздна и переделать задачки заново. Папе я ничего не сказала, потому что знала – он бы точно заявился в школу подискутировать с мисс Пейдж о сравнительных достоинствах различных систем исчисления.
***
В нашей округе – она звалась Подколеска – жило много ребят, и после школы мы все играли вместе. Играли в салочки, “море-волнуется-раз”, “али-баба, иди сюда”, гоняли в футбол или дулись в совсем безымянные потехи и проказы, где нужно только носиться сломя голову, не отставать от  компании и не хныкать, если упадешь и расшибешься. У всех семей, живших на Подколеске, не было ни гроша за душой. У одного вошь в кармане, у другого блоха на аркане, а все мы, малышня, были тощие как щепка, обгоревшие на солнце, ходили в потертых шортах и рваных теннисках, в дырявых кедах, а то и просто босиком.
Что было важнее всего, так это у кого папа самый лучший. У меня папа был круче всех. Ребята с Подколеска стучались к нам в двери и спрашивали меня, “Твой батя готов с нами играть?”
Лори. Браян, я и Морина гуляли, где захочется. Мама считала, незачем детей обременять  правилами и запретами. Папа, бывало, драл нас ремнем по попе, но не по злости, а только если мы дерзили или нарушили прямое веление, что было нечасто. Нам был единственный наказ: будь дома, когда зажгутся фонари. “А в остальном пользуйтесь здравым смыслом”, – говорила мама. Она считала, для детей полезно делать, что им только захочется – так они многому научатся на своих ошибках. Она совсем не была клуша, которая ахает и закатывает глаза, если ты пришла домой замазурой, потому что играла в грязи, или упала и порезалась. По ее словам, все это нужно было пережить смолоду и вовремя избавиться. Как-то раз я перелезала через забор с моей подружкой Карлой – и распорола бедро ржавым гвоздем. Карлина матушка считала, что меня нужно свезти в больницу и сделать укол против столбняка. “Ерунда, простая царапина, – объявила мама, осмотрев глубокую рваную канавку. – Люди сегодня бросаются в госпиталь на каждый чих и ссадину. Мы становимся народом слизняков и хлюпиков”. На том она отправила меня играться дальше.
***
Бродя по пустыне, я находила такие прекрасные камушки, что просто не могла их так бросить. Поэтому я начала коллекцию. Браян помогал мне собирать их, и вместе мы нашли гранаты, кусочки гранита, обсидиан (вулканическое стекло), радужные агаты и просто гору бирюзы. Из нее папа наделал маме ожерелий. Мы набредали на здоровенные пласты слюды –  ее можно растолочь, натереться пылью с головы до ног – и ты вся мерцаешь и поблескиваешь  в невадском солнце, будто обсыпана алмазами. Часто мы с Браяном думали, что нашли золото и волокли домой кучу сверкающих самородков, но это всегда оказывался пирит, железный колчедан – “кошачье золото”. Или, “дурачье золото”, как еще называют. Некоторые куски,  папа говорил, стоит сохранить, потому что они были особенно хорошими образцами дурачьего золота.
Мои любимыми находками были жеоды, которые, по маминым словам, образовались после извержения вулканов в горах Тускароры миллионы лет назад, в миоценовый период. Снаружи жеоды были похожи на простой скучный булыжник, но когда расколешь его молотком и зубилом, внутри, оказывается, пусто – вроде пещерка, а стенки покрыты сверкающими белыми кристаллами кварца или  пурпурными аметистами.
Я держала свою коллекцию за домом на заднем дворе, возле маминого пианино, которое  начало чуть коробиться. Мы с Лори и Браяном использовали камушки, чтобы украсить могилы наших котов и собак, когда те умирали, или если нашли дохлую зверушку и решили, что ей нужны приличные похороны. Я, к тому же, устраивала распродажу камней. Покупателей у меня было не так уж много – я заценяла сотню долларов за халцедоновый кремешок. По правде говоря, только раз у меня купили камушек, да и то был папа. Однажды он вышел из дому с пригоршней мелочи и поразился, прочитав ярлычки, которые я налепила.
“Ласочка, твой товар разойдется чуть быстрей, если ты снизишь цены”, – сказал он.
Я объяснила, что все мои камни невероятно ценные, и лучше пусть останутся у меня, чем раздавать по дешевке.
Папа усмехнулся уголком рта. “Ну что ж, видать, ты хорошо все продумала”, – сказал он. Он признался, что сердце его лежит купить этот вот кусочек розового кварца, но у него как раз  нету шестьсот баксов, которые я затребовала, поэтому я согласилась на пятьсот и отдала ему в кредит.
Мы с Браяном любили ходить на свалку. Мы искали сокровища в горах выброшенных газовых плит и холодильников, между изломанной мебелью и грудами лысых автопокрышек. Мы гонялись за тушканчиками, которые жили в разбитых машинах, или ловили лягушек и головастиков в пруду, заросшем ряской. В небе кружили сарычи, а вокруг было полно стрекоз величиной с воробья. Леса-то в Боевой горе не было, но в одном углу свалки полным-полно вагонных колес на оси и трухлявых шпал – по ним было здорово карабкаться и вырезать свои имена. Мы называли то место Дровешки.
Ядовитые и вредные отходы сбрасывали в другом углу свалки – там можно было найти старые аккумуляторы, нефтяные бочки, банки из-под масляной краски и бутыли с наклейкой череп и кости. Мы с Браяном решили, что тут можно набрать классных препаратов и поставить крутой научный эксперимент – мы наполнили флаконами и банками пару ящиков и оттащили в заброшенный сарай. Мы его называли “наша лабалатория”. Сначала мешали одно с другим, а вдруг взорвется, но ничего не вышло; и я решила: а ну-ка мы поставим опыт – горит ли что-нибудь.
Завтра после школы мы пришли в лабораторию с коробком папиных спичек. Отвинтили крышки на паре-тройке банок, я бросала спичку внутрь, но все равно ничего не происходит.  Тогда мы слили все вместе в одну бадью – что Браян назвал “ядерное топливо”. Когда я швырнула спичку, столб пламени с шумом взвился вверх, как из сопла ракеты.
Нас с Браяном сшибло наземь. Когда мы поднялись на ноги, одна стенка вся горела. Я крикнула Браяну мотаем отсюда, но он забрасывал огонь песком и говорил надо погасить, а  то нам беда будет. Пламя пошло к двери, мигом пожирая сухое трухлое дерево. Я вышибла доску в задней стене и протиснулась наружу. Когда Браян за мной не выполз, я выскочила на дорогу и закричала “помогите”. Тут я и увидела папу, он шел домой с работы. Мы помчались назад к сараю. Папа выбил еше кусок стены и вытащил Браяна. Он кашлял взахлеб.
Я думала папа вызверится, но нет. Он как-то затих и примолк. Мы стояли втроем посреди дороги и смотрели, как огонь поглощает сарайчик. Папа приобнял нас за плечи. Он сказал, это невероятное совпадение, что он как раз проходил мимо. Тогда показал наверх, где желтые языки пламени взвивались и вздымали волны жара, за которыми пустыня дрожала и колыхалась, как мираж. Папа сказал, что в физике это называется зона турбуленции на границе между порядком и хаосом. “Это место, где правила не работают, или по крайней мере никто их еще не вычислил, – объяснил он. – Вы, ребята, сегодня слишком близко к нему подобрались”.

НИКТО ИЗ НАС, ДЕТЕЙ, не получал на расходы. Когда нам хотелось карманных денег, мы ходили по обочине дороги, собирали пивные банки и бутылки, и сдавали по два цента за штуку. Мы с Браяном еще собирали металлолом и продавали старьевщику по пенни за фунт – три цента за медь. После того шли в город, в аптеку рядом с “Совиным клубом”.
Там была ряды, ряды, бесконечные ряды полок с объедительными сладостями, что мы битый час могли решать, на какую вкуснятину потратить свои десять центов. Мы выбрали конфету, а потом – уже почти готовы заплатить – передумали и берем другую , пока хозяин лавки  взбеленится и рявкнет: “Хватит цапать весь товар, покупайте и выметайтесь!”
= = = = =
“СладкоЁжка”
SweeTarts – кисло-сладкие конфеты придумал Джон Фиш Смит, владелец Sunline Inc., в 1962 году в ответ на просьбы родителей о сладостях, которые “не так мажутся”. Фирму Sunline Inc. позже перекупил британец Раунтри Макинтош, а его в свою очередь поглотила корпорация Nestle.
“Сахарный человечек”
Sugar Daddy – конфеты придумал в 1925 году Роберт Велч, торговец шоколадом. Первоначальное название было Papa Sucker (изменено в 1932-м).
В 1963-м фирму Велча поглотила корпорация Nabisco.
= = = = =
…Браян обожал гигантские леденцы “СладкоЁжка”, он лизал их, пока не сдерет язык чуть не до крови. Я любила шоколадки, но они слишком быстро кончались, поэтому обычно покупала “Сахарного человечка” – его хватало чуть не на полдня, а на палочке всегда был смешной стишок розовыми буквами.
По пути назад из кондитерской мы с Браяном часто шпионили за “Зеленым фонарем” возле хайвея – темно-зеленый домина с покосившимся крыльцом. Мама говорила это веселый дом или кошатник, но я никогда там не видела ни праздников, ни котов: только женщины в купальниках или коротких платьях сидели или лежали на крыльце, и махали рукой, когда мимо по шоссе проезжали машины. Над дверью круглый год горели рождественские лампочки, и мама сказала по этому-то и понятно, что там кошатник. Машины останавливались у входа, мужчины выходили и поспешно заскакивали в дом. Я понять не могла, что ж там происходит в “Зеленом фонаре”, а мама отказывалась объяснять. Говорила только – там творятся гадкие мерзости, из-за чего “Зеленый фонарь” стал для нас местом таинственным и неодолимо влекущим.
Мы с Браяном прятались в полыни по ту сторону шоссе и пытались заглянуть внутрь, когда кто-то отворял дверь и заходил или выходил, но так и не увидали, что ж там деется. Пару раз подбирались поближе и пробовали заглянуть в окна, но они были закрашены черным. Однажды тетя на крыльце заприметила нас в кустах, помахала – и мы с визгом дали стрекача.
Как-то было: мы с Браяном залегли в полыни, подглядывали, и я подначила его на спор пойти и поговорить с тетей, что лежит на крыльце. Браяну тогда было почти шесть, на год меньше меня, и он аничегошеньки на свете не боялся. Он поддернул штаны, передал мне недолизанную “СладкоЁжку” на сохранение, перешел дорогу и – прямиком пошлепал к тетеньке. У нее были длинные черные волосы, глаза подведены чернющей краской, и куцое голубое платьице с черными-таки цветами по нему. Она лежала на крылечке просто на полу, подперев голову рукой, но когда Браян подошел, перевернулась на живот и уперлась подбородком в ладонь.
Из тайника я видела, что Браян говорит с ней, но не слышала ни слова. Тогда она протянула к нему руку. Мне перехватило дух – что эта тетка, которая творит жуткие делища в “Зеленом фонаре”, сейчас сделает с ним… Она погладила его по голове и взъерошила волосы. Взрослые тети всегда так делали Браяну, потому что он был рыжий и с веснушками. Его это доставало; обычно он сбивал руку. Но не в этот раз. Вместо того, он постоял еще и поговорил с тетей. Когда перешел шоссе и вернулся, по виду был ни чуточки не напуганный.
“Ну и что там было?” – спросила я.
“Да ничего вообще”, – ответил Браян.
“О чем вы говорили?”
“Я спросил, что там делается в “Зеленом фонаре”, – сказал он.
“Да ну? – впечатлилась я. – А она что?”
“Да ничего так, – сказал он. – Сказала, что дяденьки приходят, а тети делают им приятно”.
“Угу, – сказала я. – Еще что-то?”
“Не-а”, – сказал Браян. Он стал копать ногой пыль, вроде не хотел больше о том говорить. “Она была типа хорошая”, – сказал он.
После того случая, Браян, проходя мимо, махал рукой тетям на крыльце “Зеленого фонаря”, а они улыбались до ушей и махали в ответ, но я все равно их как-то побаивалась.

В НАШЕМ ДОМЕ В БОЕВОЙ ГОРЕ было полным-полно зверюшек. Они появлялись и сбегали, бродячие псы и коты, их щенята и котята, неядовитые змеи, ящерки и черепахи, которых мы поймали в пустыне. Какое-то время с нами жил койот, по виду довольно ручной, а однажды папа принес домой раненого стервятника. Мы назвали его Бастер. Уродливей его у нас никого не бывало. Когда мы кормили Бастера кусочками мяса, он отвернет голову вбок и зырит на нас одним сердитым желтым глазищем. Тогда резко вскрикнет и хлопает одним здоровым крылом. Я по секрету была рада, когда его раненое крыло зажило и он улетел. Каждый раз, как мы видели стервятников, кружащих в небе, папа говорил, что узнал среди них Бастера и тот, мол, прилетел сказать нам спасибо. Но я знала, что Бастер никогда и не подумает вернуться. В этой птице не было благодарности ни на песчинку.
У нас не было денег на кошачью-собачью еду, потому зверьки должны были обходиться нашими объедками, которых обычно было-то немного. “Если им не нравится, пусть идут на все четыре стороны, – говорила мама. – Если они тут живут, это ничуть не значит, что я им должна прислуживать, как чумичка нелепая”. Мама говорила нам, мы воистину делаем животным большую услугу, что не даем им приучиться от нас зависеть. Таким образом, если нам придется уехать, они справятся сами. Мама любила поощрять инициативу и самостоятельность во всех живых созданьях.
Еще мама верила, что природа должна идти своим путем. Она отказывалась убивать мух, которых в нашем доме всегда были тучи; она говорила мухи – естественная пища для птиц и ящериц. А птицы и ящерицы – еда для кошек. “Убей мух – и заморишь голодом котов”, – объясняла она. Оставить мух на развод, с ее точки зрения, было то же самое, что покупать кошачьи консервы, только дешевле.
Однажды я пришла в гости к моей подружке Карле и заметила, что у них дома напрочь нет мух. Я спросила ее маму почему.
Она показала на сияющую золотистую штуковину, что свисала с потолка, и сказала это называется “Мухоморница”. По ее словам такую можно купить на любой заправке, а у них они прицеплены в каждой комнате. Они, как она объяснила, испускают отраву, от которой мухи дохнут.
“А что ж тогда едят ваши ящерки?” – спросила я.
“А у нас и ящерок-то нет”, – ответила она.
Я пошла домой и сказала маме, что нам тоже нужна “Мухоморница”, как у Карлиной семьи, но она отказалась. “Если от яда даже мухи мрут, – сказала она, – то и нам непоздоровится”.
= = = = =
“Форд Фэрлейн”
Ford Fairlane – полноразмерный автомобиль, выпускавшийся с 1955 по 1961 год.
= = = = =
***
Той зимой папа купил старый рыдван “форд фэрлейн” с самопально усиленным мотором, и как-то раз в выходные, когда ударили морозы, он объявил, что мы едем купаться на Горячий Котел.
Горячий Котел был серный источник в пустыне к северу от города, вокруг утесы, скалы и зыбучие пески-плывуны. Вода была теплая и пахла тухлыми яйцами. В ней было столько солей, что берег оброс ломкой серой коркой, вроде кораллами. Папа всегда говорил, нам нужно бы купить Горячий Котел со всеми потрохами и выстроить там здравницу. Чем глубже заходишь, тем горячее вода. В самой середке было очень-очень глубоко. Местные в окрестностях Боевой Горы даже сообщали, что Горячий Котел бездонный, что он идет прямо до самого центра земли. Пара в дупель бухих алкашей и разудалых подростков утонули там, а люди в “Совином клубе” рассказывали, когда их тела всплыли, они в самом деле сварились.
Браян с Лори умели плавать, а я так и не научилась. Большая вода меня пугала. Она, казалось, странная и ненормальная – после пустынных местечек, где мы жили. Однажды мы остановились в мотеле с бассейном, так мне довелось долго набираться духу, чтобы обойти его по кругу, держась за стенку, но у Горячего Котла не было аккуратных краев. Цепляться не за что.
Я забрела по грудь. Вода была теплая, а камни такие жаркие, что я переминалась с ноги на ногу. Я оглянулась на папу: он следил за мной без улыбки. Попыталась двинуться чуть глубже, но как-то не могла себя заставить. Папа нырнул и с плеском добрался ко мне. “Сегодня ты научишься плавать”, – объявил он.
Он обнял меня и мы двинулись через озерцо. Папа меня буксировал. С перепугу я ухватилась ему за шею так, что кожа его побелела. “Ну вот, не так всё страшно, правда?” – спросил он, когда мы добрались до другого берега.
Мы двинулись в обратный путь, и на сей раз на середине папа оторвал мои пальцы и оттолкнул меня прочь. Я замотала руками, ушла в горячую вонючую глубь и невольно вдохнула. Вода ринулась в нос и в рот, и в горло. Легкие как обожгло. Глаза остались открыты, их резало от серы, но под водой была тьма, а волосы облепили лицо и я не видела ни зги. Руки схватили меня за пояс. Папа вытащил меня на мелкоту. Я отплевывалась, кашляла и взахлеб хватала ртом воздух.
“Всё нормалек, – сказал папа. – Отдышись, давай”.
Когда я оклемалась, папа поднял меня на руки и зашвырнул назад на середину Горячего Котла. “Тони или плыви!” – выкрикнул он. И во второй раз я потонула. Опять вода залила мне нос и легкие. Я трепыхалась, извивалась и била ногами, пока не выбралась на поверхность, глотнула воздух и протянула руки к папе. Но он отстранился прочь, и вытащил только когда я опять ушла на дно.
Так он повторял опять и снова, пока до меня окончательно не дошло, что он спасает меня только для того, чтобы забросить обратно в воду и тогда, вместо тянуться к папиным рукам, я попыталась улизнуть от них. Я лягнула его и заплескала руками по воде, пока, наконец, мне удалось убраться, куда он не достанет.
“Молодчинка моя! – завопил папа. – Смотри, как ты плывешь!”
Я выкарабкалась на берег и плюхнулась на засоленные камни, еле дыша. Папа тоже вышел из воды и попытался обнять меня, но я не хотела иметь никакого дела ни с ним, ни с мамой, которая плавала себе, улегшись на спину, будто ничего не происходит, ни с Браяном и Лори, что совались со своими поздравлениями. Папа всё твердил, как он меня любит и нипочем бы не позволил мне утопиться, но нельзя всю жизнь цепляться за мамашин подол – это, мол, главное, чему каждый родитель должен научить своего ребенка. “Если не хочешь пойти на дно – смекай, как держаться на плаву”. По какой же еще причине, спросил, он бы всё это затеял?
Когда я отдышалась, то решила, он, наверное, прав. Иначе никак не объяснишь.

“ПЛОХИЕ НОВОСТИ, – сказала однажды Лори, когда я вернулась домой из пустынной экспедиции. – Папа потерял работу”.
Папа продержался на этом месте почти полгода – дольше чем когда прежде. Я рассудила, что с Боевой Горой покончено и через пару дней мы опять двинемся в путь.
“Интересно, где мы теперь поселимся”, – сказала я.
Лори качнула головой. “Мы остаемся тут”, – сказала она. Папа настаивал, что точно говоря его не совсем поперли с работы. Взаправду он сам устроил так, чтоб его уволили, потому что хотел больше времени иметь на поиски золота. У него было множество планов, как сделать деньги, добавила Лори, изобретений, которые надо довести до ума, прорва временных работ, работенок и подработок. Но пока что нам придется затянуть пояса потуже. “Мы все должны помочь ему”, – сказала Лори.
Я задумалась, какую же лепту могу внести, кроме собирать бутылки и металлолом. “Я могу снизить цены на мои камни”, – сказала я.
Лори замерла и опустила глаза. “Не думаю, что этого хватит”, – сказала она.
“Ну, наверное, мы можем меньше кушать”, – сказала я.
“Как уже было”, – сказала Лори.
***
Мы и правда ели меньше. Как только мы потеряли кредит в  лавке при шахте, продукты быстро закончились. Иногда у папы случался-таки приработок, или он выиграет в карты – и мы ели пару дней. Потом деньги кончаются и в холодильнике опять пусто.
Раньше, когда не ставало еды, папа всегда находился, полный идеи и придумок. Он отыскивал банку моченых помидоров на дальней полке, куда никто не подумал заглянуть, или уходил на часок-другой и возвращался с мешком овощей – хоть никогда не рассказывал нам, где набрал их – и мы варили суп. Но теперь он начал пропадать часто и надолго.
“А где папа?” – все время прашивала Морина. Ей было полтора, и это, считай, ее почти первые слова.
“Он ищет нам еду и себе работу”, – объясняла я. Но сама думала: может на самом деле он не хочет нас видеть, раз уж не может обеспечить. Я старалась никогда не жаловаться.
Если мы спрашивали маму про еду – намеками и экивоками, чтобы не попасть в неприятность – она просто пожимала плечами и говорила, не могу же я из ничего что-то сделать. Мы, дети, справлялись с голодом как могли, но все время думали про еду и где бы ее достать. На большой переменке в школе я пробиралась назад в класс и находила завтрак в чьих-то выброшенных пакетах – печеньку или яблоко – и проглатывала мигом, так что не успевала и распробовать. Если играла с подружками у них во дворе, то просилась сходить по маленькой и, если в кухне никого не было, хватало первое, что попалось, в холодильнике или пенале – съедала в ванной и обязательно всегда спускала воду для прикрытия.
Браян тоже охотился. Однажды я натолкнулась на заднем дворе, когда его тошнило. Я стала дознаваться, что ж это блюется, когда мы не ели несколько дней кряду. Он сказал, что забрался в дом к соседу и украл трехлитровую банку соленых огурцов. Сосед поймал его, но вместо вызвать полицию, в наказание заставил Браяна съесть всю банку. Мне пришлось дать клятву, что не расскажу папе.
Через пару месяцев после того, как папа потерял работу, он пришел домой с мешком продуктов: банка кукурузы, двухлитровый жбан молока, булка хлеба, две жестянки пряной ветчины, пачка сахару и пачка маргарина. Банка кукурузы исчезла через минуту. Кто-то из нас украл ее, а кто именно – никто знать не знал, и не признался. Но папа был слишком занят, чтобы затевать расследование – он делал бутерброды с ветчиной. В тот вечер мы наелись до отвала и запили сэндвичи здоровым стаканом молока. Когда завтра я вернулась из школы, Лори на кухне ела что-то ложкой из чашки. Я нырнула в холодильник, но там только полпачки маргарина.
“Лори, что ты ешь?”
“Маргарин”, – сказала она.
Я наморщила нос. “В самом деле?”
“Угу, – сказала она. – Смешай с сахаром. По вкусу похоже на глазурь”.
Я сделала себе. Ни на какую глазурь не было похоже. Хрустело только, потому что сахар не растворился и во рту было склизко и липко. Но я все равно всё съела.
Вечером мама вернулась домой и заглянула в холодильник. “А куда девалась пачка маргарина?” – спросила она.
“Мы ее съели”, – сказала я.
Мама рассердилась. Она берегла ее, сказала она, чтобы намазать на хлеб. Так мы уже съели весь хлеб, возразила я. Мама сказала, что думала испечь хлеб, если соседка одолжит нам муки. Я напомнила, что газовая компания отключила нам газ.
“Что с того, – сказала мама. – Надо было сберечь маргарин, на случай, если газ обратно включится. Чудеса случаются, знаешь ли”. А теперь из-за моего с Лори себялюбия и эгоизма, сказала она, если у нас появится хлеб, придется есть его всухомятку.
Мама, мне показалось, несла какую-то чушь. Я прикинула, может она собиралась сама съесть весь маргарин. А от того задумалась, не она ли стырила вчера вечером банку кукурузы, и типа чуть разозлилась. “Во всем доме больше есть было нечего”, – сказала я. И добавила, повысив голос: “Я была голодная”.
Мама глянула на меня, вроде опешила. Я нарушила одно из наших неписаных правил: мы всегда должны были прикидываться, что наша жизнь – одно длинное и несусветно занимательное приключение. Она подняла руку, и я подумала сейчас как даст, но она села у стола-катушки и опустила лицо в ладони. Плечи ее затряслись. Я подошла и тронула ее. “Мам?..”
Она оттолкнула мою руку, а когда подняла голову, лицо ее распухло и покраснело. “Это не моя вина, что ты голодная! – крикнула она. – Не смей меня винить. Ты что думаешь – мне нравиться так жить? Нравится, по-твоему?”
В тот вечер, когда папа пришел домой, они с мамой страшно разругались. Мама вопила ей обрыдло, что на нее падает вся вина за все несчастья. “С какой это стати всё только на мою шею? – кричала она. – Ты хоть пальцем пошевельнешь? Целыми днями торчишь там в “Совином клубе”, вроде тебя это не касается”.
Папа объяснял, что он как раз пытается заработать деньги. У него имелось множество проектов, которые вот-вот исполнятся. Загвоздка в том, что для того заранее нужны наличные. Возле Боевой Горы масса золота, но оно все заключено в руде. Нет такого, чтобы кругом валялись самородки, которые Старатель мог бы отсеять. Он оттачивает технологию, по которой золото можно высосать из камня с помощью раствора цианида. Но на это нужны деньги. Папа сказал маме, она должна бы обратиться к своей матери, чтобы та поддержала финансами цианидососущий процесс, что он разрабатывает.
“Ты хочешь, чтоб я опять у мамы попрошайничала?” – спросила мама.
“Ёпересете, Роза Мэри! Да мы же не подаяния просим, – крикнул он. – Это для нее будет вложение капитала”.
Бабушка все время одалживает нам деньги, сказала мама, и ей это уже поперек горла. Она сказала папе, что бабушка говорит – если не способны сами справиться, мы можем поселиться в Фениксе в ее доме.
“Может так и нужно сделать”, – сказала мама.
Тут папа не на шутку разъярился. “Ты хочешь сказать я не могу обеспечить свою семью?”
“А ты их вон спроси”, – огрызнулась мама.
Мы, дети, сидели по старым пассажирским лавкам. Папа обернулся ко мне. Я изучала царапины на полу.
***
Их свара продолжилась завтра утром. Мы, дети, лежали внизу по своим коробкам, и слушали, как они грызутся наверху. Мама все повторяла как это дошло до того, что в доме нечего есть, кроме маргарина, а теперь и того нет. Ее тошнит уже, сказала она, от папиных бредней, его идиотских планов и пустопорожних обещаний.
Я повернулась к Лори, она читала книжку. “Скажи им, что нам нравится кушать маргарин, – предложила я. – Может тогда они перестанут”.
Лори покачала головой. “Мама подумает мы держим папину сторону, – сказала она. – От этого только хуже станет. Пусть сами разберутся”.
Я знала Лори права. Единственный выход, когда мама с папой ругаются – прикинуться, вроде ничего не происходит, или не суть важно. Скоро они помирятся, и опять будут целоваться и танцевать в обнимку. Но эта ссора всё никак не затихала. От маргарина они перекинулись на мамины картины, уродские они или нет. Потом заспорили, кто виноват, что мы так живем. Мама говорила, что папа должен устроиться на другую работу. Папа говорил если маме хочется, чтобы кто-то топтался на службе, так пусть сама и идет. У нее, в конце концов, учительский диплом, помянул он. Могла бы работать, вместо сиднем сидеть дни напролет и мазюкать картинки, которые никто нипочем не купит.
“Ван Гог тоже не продавал никаких картин, – сказала мама. – Я художница!”
“И фиг с тобой, – сказал папа. – Тогда нечего тут сопли распускать. Или вон иди в “Зеленый фонарь”, торгуй своей ж*пой”.
Мама с папой кричали так громко, что их было слыхать по всей округе. мы с Лори и Браяном переглянулись. Браян кивнул на парадную дверь – мы все вышли наружу и стали строить песочные замки для скорпионов. Задумка была в том: если мы все играем во дворе и делаем вид, вроде ругня – это сущая пустяковина, может и соседи на то поведутся.
Но галдеж и вопли не смолкали, и соседи стали собираться на улице, кто-то просто из любопытства. В Боевой Горе у мамы с папой все время были перебранки, так что невелико дело, но эта свара выходила далеко за все привычные границы. Кто-то даже подумывал вступиться и разборонить. “Да ну, пусть сами разберутся, – сказал один дяденька. – У нас нет права вмешиваться”. Потому они поприслонялись к машинам и заборам, или расселись на бамперах грузовиков, будто пришли на родео.
Вдруг одна из маминых картин маслом вылетела из верхнего окна. А за ней мольберт. Толпа внизу попятилась, чтобы не попало. В окне показались мамины ноги, а потом и вся она. Она свисала со второго этажа и отчаянно мотала ногами. Папа держал ее за руки, а она пыталась зацедить ему кулаком в лицо.
“Помогите! – вопила мама – Убивает!”
“Едрена-зелена, Роза Мэри, а ну лезь назад, говорю!” – рычал папа.
“Не бей ее!” – крикнула Лори.
Мама качалась туда-сюда, как маятник. Желтое платье задралось до пояса, и толпе внизу были видны ее белые трусы. Они были старенькие и мешковатые, и я боялась, что сейчас совсем свалятся. Взрослые затревожились, что мама сейчас упадет, выкрикнули быть на подхвате, но одной ребячьей компашке показалось, что она мотается, как мартышка на лиане, и они заржали, стали ухать и чесать подмышками по-обезьяньи. У Браяна лицо потемнело, он сжал кулаки. Мне тоже хотелось залепить им по мордасам, но я удержала брата.
Мама брыкалась так сильно, что туфли послетали. Было похоже, что она вот-вот выскользнет из папиных рук или еще потянет его за собой. Лори обернулась ко мне с Браяном: “Пошли”. Мы вбежали в дом, одолели ступеньки наверх и схватили папу за ноги, чтобы мама своим весом не выволокла его из окна.
Наконец-то ему удалось затащить ее внутрь. Она свалилась на пол.
“Он хотел убить меня, – всхлипывала мама. – Ваш отец хочет сжить меня со свету…”
“Я ее не выталкивал, – возражал папа. – Вот-те крест, и пальцем не тронул. Она сама выпрыгнула”. Он стоял над мамой, подняв руки вверх и пытался доказать свою невинность.
Лори гладила маму по волосам и вытирала ей слезы. Браян прислонился к стенке и качал головой.
“Всё, теперь всё будет хорошо”, – повторяла я, как заведенная.

ЗАВТРА УТРОМ, вместо спать, как обычно, допоздна, мама встала и пошла вместе с нами, детьми, в городскую среднюю школу – та была через дорогу от Начальной школы имени Мэри С. Блэк. Она подала заявление о приеме на работу и ее тут же приняли, поскольку у нее был преподавательский диплом, а в Боевой Горе хронически не хватало учителей. Тех, что были, никак не назовешь отборными и первосортными, как  говаривал папа, но даже несмотря на такой дефицит, время от времени кого-то увольняли. Пару недель раньше, мисс Пейдж  указали на дверь, когда директорша поймала ее в школьном коридоре с заряженным ружьем. Мисс Пейдж сказала, что хотела только побудить своих учеников лучше делать домашние задания.
Лорина училка исчезла невесть куда где-то в то же время, как дали расчет мисс Пейдж, поэтому маму назначили вести занятия в классе Лори. Ученикам она в самом деле понравилась. В вопросе как нужно учить детей она придерживалась той же самой философии, что и как их растить. Она считала, что правила и дисциплина задерживают человека в развитии, и была убеждена, что лучший способ, позволяющий детям полностью раскрыться – дать им полную волю. Ей было по барабану, если они опаздывают на урок или не делают домашку. Если они своенравничали и фордыбачили, так и чудненько, лишь бы никого не ранили и не делали больно.
Мама все время обнимала своих учеников и давала им понять, какие они умнички и молодчинки. Она объясняла ребятам-мексиканцам, чтоб они никому не позволяли говорить им, что они-де хуже белых детей. Она говорила ребятам навахо и апачам, что они должны гордиться своим благородным  индейским наследием. Ученики, которых прежде считали неисправимыми хулиганами или тормозными тупицами, начали успевать и заниматься хорошо. Некоторые всюду ходили за мамой следом, как влюбленные собачата.
Хотя школьники ее и любили, мама на дух не терпела учительство. Ей приходилось оставлять Марлину, которой еще не было два годика, на присмотр у женщины, муж-наркодилер  которой отбывал срок в тюрьме. Но больше всего донимало, что бабушка тоже была учительницей и вынудила маму тоже получить преподавательский диплом – чтобы иметь запасной план на подхвате, если мечты стать художницей потерпят крах. Мама полагала, что бабушка Смит не верит в ее творческий талант, а теперь, устроившись работать училкой, она вроде признавала, что ее мать с самого начала была права. По ночам она харндрила, куксилась и бормотала себе под нос. По утрам валялась в постели и делала вид, что простудилась. На нас с Лори и Браяном ложилась задача вытащить ее из кровати, одеть прилично и вовремя выпроводить в школу.
“Я взрослый совершеннолетний человек, – повторяла мама чуть ли не каждое утро. – Почему я не могу делать, что мне захочется?”
“Учительство – достойное, и увлекательное дело, – отвечала Лори. – Подожди, тебе еще понравится”.
Отчасти беда была в том, что другие преподаватели и директриса, мисс Битти, считали, что мама – никудышная учительница. Они заглядывают в ее класс – а там школьники носятся в салочки и кидаются резинками, а в это время мама юлой кружится у доски, разбрасывая куски мела с ладоней, чтобы на таком примере продемонстрировать центробежную силу.
Мисс Битти – она носила очки на цепочке и каждую неделю делала прическу в парикмахерской в Виннемуке – сказала маме, что она должна установить и поддерживать дисциплину для своих учащихся. Мисс Битти также велела маме предоставлять еженедельные планы уроков, содержать классную комнату в порядке и вовремя выставлять оценки за домашнюю работу. Но мама всегда путалась, записывала неправильные даты в урочных планах или теряла тетрадки с домашними заданиями.
Мисс Битти угрожала уволить маму, поэтому Лори, Браян и я начали помогать маме с ее школьной работой. Я заходила в ее класс после уроков и вытирала доску, мыла тряпки и собирала бумажки с пола. Вечерами мы с Лори и Браяном просматривали ученические домашки и тесты. Мама позволяла нам оценивать контрольные, где нужно было ставить галочки – “выбери из готового”, “правильно –  ложно” и “”заполни готовый ответ” – всё, кроме художественных реакций, которые – она считала – должна оценить своими силами, поскольку ответы могут быть верными всячески возможными способами. Мне нравилось выставлять оценки. Мне нравилось, что я сама могу сделать то, чем взрослые зарабатывают на жизнь. Лори, например, помогала маме составлять планы уроков. Она обеспечивала, что мама заполняет бумаги аккуратно и точно, а заодно поправляла мамино правописание и арифметику.
“Ма-ам, в слове Хэллоуин два “эл”, – говорила Лори, вытирала резинкой мамины каракули и вписывала как положено.
Мама поражалась, какая Лори у нее невообразимая умница. “Лори получает полные пятерки”, – сказала она мне однажды.
“Да и я тоже”, – сказала я.
“Ну да, но тебе приходится для того работать”.
Мама была права, Лори была просто гениальная. Я думаю, помогать маме – было для нее самое любимое занятие.
Она не очень-то занималась спортом и исследовала пустыню, как я с Браяном, но ей нравилось возиться с карандашом и бумагой. После того, как мама с Лори закончат составлять урочные  планы, они сидели у катушечного стола, рисовали друг дружку, вырезали из журналов зверей, пейзажи и стариков с выразительно морщинистыми лицами – и раскладывали картинки по папкам, где мама собирала материалы для будущих полотен.
Лори понимала маму лучше всех нас прочих. Она мирно сносила, что мама орет на нее, когда мисс Битти появлялась  наблюдать за образовательным процессом, чтобы так доказать директрисе – она, мол, способна приструнить своих учеников.
Однажды мама даже наказала Лори перед всем классом –  отшлепала ее деревянной указкой.
“А ты, значит, притворялась, что тебе больно?” – спросила я Лори.
“Нет”, – сказала она.
“Тогда, почему мама тебя побила?”
“Ей нужно было наказать кого-то, а она не хотела расстраивать других ребят”, – сказала Лори.

КОГДА МАМА НАЧАЛА РАБОТАТЬ,  я думала теперь-то мы сможем купить новую одежду, обедать в кафе, и даже расщедриться на клёвые штучки – вроде общеклассных  фотографий, которые в школе делали каждый год. У мамы с папой никогда не хватало на фотки, хотя пару раз мама тайком слямзила снимок из общего пакета. Несмотря на мамину зарплату, мы в том году не купили классные фото – и даже не стибрили – но это, наверное, и к лучшему. На то время мама где-то вычитала, что майонез полезен для волос, и в тот день, когда фотограф пришел в школу, она мне обмазала голову. До нее не дошло, правда, что потом майонез надо бы смыть, и на том снимке я выглядела как чудила в колпаке. Как бы то ни было, дела пошли к лучшему. Хотя папу и уволили из баритовой шахты, мы платили компании рент и могли дальше жить в депо, поскольку немного находилось желающих там поселиться. Теперь у нас в холодильнике была еда, по крайней мере до конца месяца, когда деньги заканчивались – мама с папой так никогда и не освоили высокое искусство планировать расходы.
Однако мамина зарплата создала новые проблемы. Хоть папе и нравилось, что мама приносит домой чек, он считал себя главой семьи и полагал, что деньги следует отдавать ему. Мол, это его личная ответственность, говорил он, распоряжаться семейными финансами. И ему нужны деньги на золотососущие изыскания.
“Единственные изыскания, которыми ты занят, – говорила мама, – это сколько алкоголя выдержит печень”. Тем не менее, ей было трудно прямиком отказать папе. По какой-то причине она не могла ему просто сказать “нет”. Если и пыталась, он спорил, зудел, дулся, угрожал и попросту докучал, пока не достанет. Поэтому она применяла обходные маневры: говорила папе, что еще не раскешила чек, или притворялась, что забыла на работе, а сама прятала его, пока не получится тайком сбегать в банк. А потом говорила, что потеряла все деньги.
= = = = = =
Виннемука
Главный город в округе Гумбольт (Невада). В 2010-м население составляло 7936 человек. Название происходит от имени местного индейского вождя, что в переводе значит “Один мокасин”.
19 сентября 1900 года банда Бутча Кэссиди ограбила банк в Виннемуке на $32 640.
По местному закону проститутки должны особо регистрировать свои автомобили в полиции.
Девиз Виннемуки – “Город мощеных улиц”.
= = = = = =
Очень скоро папа стал появляться в школе в день зарплаты: ждал в машине, а потом отвозил нас всех в Виннемуку, где располагался банк, чтобы мама немедленно могла раскешить чек. Он даже сопровождал маму в банк к окошку кассира. Мама брала и нас с собой, чтобы по пути тайком сунуть нам часть зарплаты. Вернувшись в машину, папа залезал в ее кошелек и вынимал деньги.
Как-то раз мама пошла в банк сама, потому что папа не мог найти, где запарковаться. Она вышла в одном носке. “Жанетта, я тебе дам носок, а ты, смотри, положи его в безопасное место, –  сказала мама, сев в машину. Она выразительно подмигнула, залезла рукой в лифчик и вытащила другой носок, пухлый и завязанный узлом. – Спрячь его, где никто не найдет, потому что ты знаешь, как у нас дома носки мигом пропадают”.
“Ёпересете, Роза Мэри, – рыкнул папа. – Ты что, меня за идиота принимаешь?”
“А что такое? – спросила мама, воздев руки к небу. – Я что уже – не имею права дать своей дочке носок?”
Она подмигнула мне опять на случай, если до меня еще не дошло.
Когда мы вернулись в Боевую Гору, папа настоял, чтобы мы пошли в “Совиный клуб” отпраздновать день получки, и заказал нам всем бифштексы. Была такая вкуснятина – мы просто забыли, что растранжирили продуктовые деньги, которых хватило бы на неделю. “Эй, козочка, – сказал папа по окончанию обеда, пока мама собирала огрызки в сумочку. – Одолжи-ка мне тот носок на минутку?”
Я оглянулась на всех за столом. Никто не смотрел мне в лицо, кроме папы – он ощерил зубы, как крокодил. Я отдала носок. Мама издала трагический вздох и опустила голову на стол. Чтобы показать, кто в доме хозяин, папа оставил официантке десять баксов на чай, но по дороге мама забрала их и упрятала в сумочку.
***
Скоро у нас опять кончились деньги. Когда папа отвозил меня с Браяном в школу, он заметил, что мы без кульков с завтраком.
“А где ваши завтраки?” – спросил нас папа.
Мы переглянулись и пожали плечами.
“Дома же еды нет”, – сказал Браян.
На это папа изобразил исступленную бурю гнева, будто впервые узнал, что его дети голодают.
“Едрена вошь, эта Роза Мэри вечно проматывает деньги на свои краски!” – забормотал он вроде как только для себя. Потом провозгласил громко: “Не позволю, чтобы мои дети остались без куска хлеба!”  Когда мы добрались и вышли из машины, он крикнул нам вдогонку: “Ничего не бойтесь, ребята, все будет нормалёк!”
Во время полдника мы с Браяном сидели в школьном кафе. Я делала вид, что помогаю ему с домашкой, чтобы никто не спросил, почему мы не едим. Тут в дверях появился папа с большим мешком. Он огляделся по сторонам, где мы. “Мои малыши сегодня забыли взять в школу завтрак”, – объявил он учителю, дежурному по кафетерию, и направился к нам. Он шлепнул мешок на стол перед нами с Браяном и вынул буханку хлеба, целую палку колбасы, банку майонеза, литровый пакет апельсинового сока, два яблока, банку соленых огурцов и две шоколадки.
“Разве я когда подводил вас?” – спросил он нас, крутнулся и пошел прочь.
Тихо-тихо, чтобы папа не услышал, Браян сказал: “Да”.
***
“Пап придется уже вносить свой вклад”, – сказала Лори, глядя в пустой холодильник.
“Он и так помогает! – возразила я. – Он приносит деньги от подработок”.
“Он больше тратит на бухло, чем зарабатывает”, – бросил Браян. Он вырезал деревяшку, стружки падали на пол. Браян теперь везде носил с собой перочинный ножик, и часто строгал что-то, когда задумается.
“Не все идет на бухло, – сказала я. – Больше на цианидососущие  исследования”.
“Папе не нужно исследовать, как деньги сосут, – сказал Браян. – Тут он мастер”. Они с Лори покатились со смеху. Я уставилась на них сердито. Я больше их знала про папины трудности – он со мной разговаривал больше, чем со всеми остальными в семье. Мы все еще вместе ходили в пустыню охотиться на демона Дурика-Ханурика, по старой памяти – на то время мне уже было семь и я уже не верила в чертей. Папа делился со мной всеми своими планами и показывал страницы с расчетами, графиками и геологическими чертежами, описывая залегающие породы, где прячется золото.
Он признался мне, что я – его самая любимая дочурка, но взял с меня слово не говорить о том ни Лори, ни Браяну, ни Марлине. Это была наша тайна. “Клянусь тебе, пупсичка, иногда мне кажется – только ты в меня и веришь, – говорил он. – Не знаю, что бы я делал, если бы ты во мне разочаровалась”. Я сказала ему, что никогда-никогда в нем не разуверюсь. И дала себе клятву.
***
Через пару месяцев как мама заработала учительницей, мы с Браяном проходили мимо “Зеленого фонаря”. Солнце садилось и облака горели багрянцем и пурпуром. Быстро холодало – за минуты от палящего зноя до зябкого холода – как всегда вечерами в пустыне. Женщина курила на крыльце “Зеленого фонаря”, закутавшись в узорную шаль. Она помахала Браяну, но он не ответил.
“Э-ге-гей, Браянчик! Это я, дружок! Джинжер!”
Браян и ухом не повел.
“Кто это такая?” – спросила я.
“Да папина приятельница, – сказал он. – Тупая, как пень”.
“Почем видно, что она тупая?”
“Она даже не все слова знает в “Салаге”, – сказал Браян.
= = = = =
“Салага” (Sad Sack)
Комиксы и кличка главного персонажа, созданные сержантом Джорджем Бейкером во время Второй мировой войны. Повествуют о тяготах службы рядового новобранца, об абсурдных и унизительных порядках в армии. Название происходит от “sad sack of shit” – фразы из военного жаргона, сокращенной для приличия.
= = = = =

Advertisements

About vechnyc

Еженедельная русскоязычная газета в Нью Йорке
This entry was posted in Америка, Жанетта Волз, читалка and tagged , , . Bookmark the permalink.

One Response to Жанетта Волз. “СТЕКЛЯННЫЙ ЗАМОК” (3)

  1. Творчество Гауди оставило памятный след в облике каталонской столицы. Все 18 конструкций, созданные им, пронизаны любовью к натуре и удивляют совершенством линий и форм. Его можно объявить действительным гением импровизации, архитектурный стиль которого неподражаем.

    Излюбленными стройматериалами мастера были камень, дерево, керамика и кованое железо. Множество из его творений располагается в Барселоне, и характеризуют весь архитектурный облик города. Особенно знаменитые работы Гауди в Барселоне – это храм Святого Семейства, дом Батло, дом Мила Дворец и парк Гуэль.

    архитектура домов

    Like

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s