Тема номера: В “коммуне” остановка

Островидова, сто, квартира один…
На огромном облупившемся доме, с тучными кариатидами и подъездом-аркой, парадной лестницей с негустыми остатками мрамора и лестницей, черной, чугунной и винтовой, сохранилась надпись – старая и с ятями. Ее можно было разобрать с трудом – как письмена в бутылке, брошенной в море капитаном Грантом. Надпись гласила: «Дом общества христианских приказчиков».

Широко жили когда-то в Одессе христианские приказчики. Во всяком случае в нашей квартире были восемь комнат, разделенных уходящим в бесконечность коридором. Теперь это называлось коммуналкой, и там проживали начисто истребившие христианско-приказчицкий дух 8 (восемь!) семей, из которых было 8 (восемь!) еврейских.
Сонный ветерок шевелил паутину на закопченном окне. На стене, на манер олимпийских колец, были развешаны круги от унитаза – у каждой семьи свой (до сих пор в олимпийской символике я вижу что-то глубоко туалетное). На двери размещались восемь звонков с предостерегающими надписями. Так, возле нашего висело требование – «Звонить только Койфману и Молодецкой» (то есть моим дедушке и бабушке). Между ванной и туалетом стоял огромный резной и ничейный шкаф, за обладание которым вели почти Столетнюю войну все восемь семей. Поскольку конца этому историческому спору не предвиделось, шкаф стоял пустой и закрытый на амбарный замок. В туалете висела художественно выполненная надпись – «Просба не стовать ногами на чашу».
(В детстве я представляла это себе так: пришел некто в наш Городской сад, посмотрел на каменного льва над чашей фонтана, иззавидовался весь и поспешил домой, тоже постоять на чаше… С годами я поняла, что «чаша» – это был кокетливый эвфемизм, долженствующий прикрыть неприглядное слово «унитаз».
Что ж, понятие о приличных и неприличных словах было специфическим в обители христианских приказчиков. Например, в соседней квартире жил человек по имени Тридцать Дубов – напившись, всегда у вcех пытался одолжить «тридцать дубов». Был виртуозным матерщинником. Мог изъясняться минут сорок исключительно матом и не повторяясь. Но о своей жене застенчиво говорил: «Она беременна, извините за выражение…»).
Такими они были – восемь сумрачных и сочных комнат, вырастивших: сначала – моего отца, потом – меня…

***
Как и в любой «коммуналке», был в нашей квартире свой неформальный лидер. Был он огромен, громкоголос и саркастичен. Когда-то работал инженером, но вовремя бежал с инженерной стези и сделался прекрасным сантехником, обслуживающим Одесский обком партии и строго, но справедливо распределявшим между соседями добытые в партийных лабиринтах цейлонский чай и банки сайры. Ироничное отношение к жизни у него, как у истинного философа, выражалось в вечном и риторическом вопросе «я знаю?».
– Абрам Яковлевич, попробуйте пирог…
– Это ты приготовила пирог?.. Я здесь ничего не вижу, кроме соды. Но я знаю?… Если твой муж до сих пор не умер от твоей готовки, он, наверное, съест и это.
Или:
– Абрам Яковлевич, что делать, когда болят зубы?..
– Я знаю?.. Положи на больной зуб немного навоза.
– И что, поможет?!
– Насчет «поможет» не знаю, но вонять будет.
– Вы что, издеваетесь?.. Болит же… Что делать, я вас спрашиваю?
– А я знаю?.. Когда у меня болят зубы, я кладу их в стаканчик.

***
На кухне появлялась бабка Гольдман и ее полосатый Кот Фридман. История кота такова.
Один из соседей, тишайший дядя Фима, работал на фабрике имени Розы Люксембург, производившей многочисленные и невкусные конфеты. На фабрику забрел потерявший веру в будущее котенок-сирота. (Если бы котенок был оптимистом, он бы, наверное, явился на мясомолочный комбинат, а не на кондитерское предприятие…). Дядя Фима решил взять котенка домой. Работяги с фабрики откровенно завидовали коту. Дело в том, что дядя Фима периодически приносил на работу форшмак, котлеты и другие вкусности, изготовленные его женой. О кухне дяди-фиминой жены ходили легенды. Теперь же работяги тоскливо смотрели вслед уносимому коту и откровенно вздыхали:
– Иди, котяра, иди, сволочь… Какую фаршированную рыбу ты будешь жрать…
Квартира сначала приняла котенка в штыки и даже на время забыла о битвах за шкаф. Мстительно дала котенку кличку – Кот Фридман (такова была фамилия дяди Фимы). Затем привыкла. Затем полюбила умильного и вкрадчивого зверя.
Потом кота захватила бабка Гольдман, которая сначала было возглавила Сопротивление Коту. Теперь Кот Фридман в основном обретался в ее комнате, откуда неслись их постоянные диалоги. Бабка рассказывала Коту свою жизнь и показывала старые фотографии. Ее бесконечный рассказ иногда прерывался вежливо удивленными репликами Кота.
Итак, бабка Гольдман и Кот Фридман появлялись на кухне. Бабка только вернулась из магазина, где (из-под прилавка и с переплатой) приобрела для Кота колбасу.
Хвост твердел у Кота, и в желто-зеленых глазах его застывала обида. Есть магазинную колбасу он отказывался. Бабка спорила. В разговор ласково вступал Абрам Яковлевич:
– Ешь, кецэлэ, ешь… А то подохнешь – думаешь, за тобой плакать будут? Я знаю?.. Не больше, чем за твоей хозяйкой…
Бабка обиженно шипела: «Олтэр гонэв! (Старый вор!)». Она подхватывала колбасу и зверя. Стреляя шлепанцами, неслась она в свою комнату – продолжать там дискуссию с Котом Фридманом…

***
Легкой поступью надвьюжной в кухню вступала Суламифь Ароновна – обладательница маленького золотого медальона, шляпки с заштопанной вуалью и абонемента в филармонию. Разговаривала она медленно и прихотливо, как будто роняла розы. Улыбалась только уголками рта, как лжепастушки на картинах восемнадцатого века.
Но жить в коммунальном обществе и быть свободным от него оказалось невозможным. Поэтому она вступала в кухню и говорила:
– Сегодня прелестное утро, не правда ли?..
И, покосившись на Абрама Яковлевича, добавляла:
– И вновь он здесь, и вновь завел свою шарманку, старый шмаровоз…

***
Влетал на кухню Миша, сорокалетний еврей-спортсмен, с грохотом включал радиоточку, с грохотом опускал на плиту чайник и, заглушая и чайник, и радиоточку, кричал:
– Вы слышали?.. Приезжает на гастроли еврейский театр из Вильнюса…
– Если они евреи, то я – террорист, – немедленно ответствовал Абрам Яковлевич.
– Ой, держите меня! – кричал Миша. – Они играют в еврейском театре, и они не евреи…
– Когда еврей говорит вместо «а донк» – «а данк», а вместо «тухэс» – «тохэс», он уже больше немец, чем еврей, и чтоб я не дожил ходить в их театр…
– Держите меня! – кричал Миша. – Значит, они не евреи?.. А кто, по-вашему, еврей? Я – еврей?..
Абрам Яковлевич закипал.
– Ты – еврей?.. Я знаю?.. Ты… ты…
Он несколько секунд мучительно искал нужное слово и наконец выкрикнул:
– Ты – хунта!..

***
А еврейский театр из Вильнюса действительно на гастроли приехал. Но городские власти отказались предоставить артистам гостиницу или хотя бы общежитие. Доброхоты разбирали артистов по домам. Троих взял в свою маленькую комнату… Абрам Яковлевич.
У них были бежевые лица и импортные одежды. В день их появления допоздна играла гитара и слышался топот хозяина – такой топот, будто двенадцать человек пляшут на всех двенадцати метрах его комнаты.
Соседи мыкались под дверью, потом стали скрестись. Они шли не с пустыми руками, а:
с обсыпанными жареным лучком варениками;
с прозрачным, как взгляд Суламифи Ароновны, холодцом;
с настоянной на укропе и чесноке водкой в хрустальном графине.
Бабка Гольдман шла с куриными котлетками и Котом Фридманом.
Бежевые лица артистов малиново лоснились. Импортные одежды стали им тесны уже в первую неделю.
И каждый вечер вся квартира восседала во втором ряду. В центре сидел благоухающий и привычно саркастичный Абрам Яковлевич.
И наступил день, когда расцеловавшись с хозяином и соседями, артисты покинули квартиру, оставив бумажку со странными адресами, где все улицы оканчивались на «-ис» и напоминали слово «палтус».
Соседям было грустно. И странно тихо было в тот вечер в квартире. Не выходил из своей комнаты Абрам Яковлевич. Не шумел еврей-спортсмен Миша. Но…

***
…наступило утро. Первое послегостевое утро квартиры. День открыл громко протопавший по коридору на крепеньких ножках маленький внук дяди Фимы. И тут же раздавшийся комментарий Абрама Яковлевича:
– Посмотрите, как он топает, ваша мелочь… Цыцкните уже на него…
И немедленный отзыв, как на пароль, обычно кроткого дяди Фимы:
– На свою маму цыцкай…
– Ой, держите меня! – крикнул Миша, и квартира включилась в обсуждение вопроса о том, кто и на кого должен цыцкать. Заодно помянули бесхозный шкаф…
Сонный ветерок шевелил паутину на закопченном окне.
Виктория Мунблит

Advertisements

About vechnyc

Еженедельная русскоязычная газета в Нью Йорке
This entry was posted in Мунблит and tagged . Bookmark the permalink.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s