ПУШОК

Начать надо бы с того, как уже в Нью-Йорке одна знакомая пыталась мне втюхать котенка от одной из своих семи (по ходу дела, ноль запаха в помещении – это меня поражает немного). Почему нет, никак и ни за что – во всем дальнейшем.

“Птичий базар” на Куреневке – ключевое ко всему. Как неформальный зоопарк, куда мы ходили только в Москве (отдельная тема). Всегда просился хотя бы пройтись посмотреть. На входе корм, ошейники, сачки, крючки, поддувалки и другие инструменты, затем рыбки в аквариумах, а дальше наконец котята, щенята…
Не всегда но не каждый раз, потому что иногда мать сама подавалась чувству и мы возвращались, неожиданно приобретя зверька.
Так у нас и появился Пушок.
Не могу сказать какой породы. Никто знать не знал. Что-то совершенно особенное, необычное и странное. Он и не успел вырасти, пока все установится.
До него, по-видимому, у нас уже были тритоны. Постепенно аквариум, где они свободно плавали, зарос и забился водорослями до отказа, а на то время, когда наступил момент почистить, ящерицы  бесследно исчезли в гуще, растворились, расплавились и испарились в никуда. Такой-то странный случай. Никого не нашлось в массе подводной травы. Ни косточек, ни шкурки, ничего. Большое дело ящерицы – это как рыбы с лапками.
До него (и после) у нас была собака. Пальма. Пинчер. Первая собака в моей жизни. Пальма, пинчер. Всю свою жизнь до смерти. Своевольное создание с собственными страстями и механическими – казалось – порывами. Как жестяная игрушка на пружинках, в старости не видная и забытая. Путь земной ее закончился совсем неприметно и отец от нее избавился, что тоже вопрос – о законных  местах и способах захоронения зверьков в разные времена и в разных государствах…
Пушок был совсем другой и живой.
Он вдруг и неожиданно сам сдружился со мной и упорно бегал рядом. (Как с равным? Ведь мы оба щенки с его точки зрения. Сколько мне тогда было? Три? Четыре? Не пять, наверное).
Правда, я не привык был, что кто-то еще со мной. Тогда, помню, я разбирался с повторным и упрямым родительским обещанием отправить меня в детдом за непослушание – и все постороннее значения не имело. Кто ж тогда мог знать, что это только педагогический прием. Я был один, меня оставили в одиночестве. Я сам – и только сам – это должен побороть. И вдруг здесь появляется Пушок.
Ко мне он глупо прицепился. Этот перелом надоел(?)  мне, или «мешал»(?) Щенок присутствием или “привязанностью” требовал внимания(?), исчезало одиночество(?) – отсюда(?) возникали попытки сбежать от него (все равно догонял), оттолкнуть (радовался игре), напугать (не боялся)…  Наконец, окончательно опьянев от полной и абсолютной власти, от которой становилось тошно, я решил его отбить – посадил в корзину и бросил в сухую канаву. Символическая география огорода отдельная тема.
После чего он заболел (я был уверен, что после, а значит – в последствии этого вброса в канаву). Я молча терпел, уверенный, что именно я довел Пушка до тяжелой болезни, невыносимо мучился виной некоторое время, пока наконец признался матери в страшном преступлении. Слезы-сопли, конечно. (Видимо не старше 4-х?).
Они что-то делали, пытались спасти щенка, где-то была – помню смутно – сцена в ванной, как в хирургической палате. У щенка пошли горлом глисты, так много, что задушили и он умер. Отец положил его в картонную коробку и закопал на огороде под самой старой абрикосой между извилистыми корнями – я видел и знал ГДЕ. Я притащил туда кирпич и положил в виде памятника (там росло еще что-то, мелкие желтые цветочки, желто-оранжевый жгучий сок, если сорвать – как это называлось, блин?). И навещал (вероятно, не старше 4-х). Тосковал за Пушком, которого погубил.
Пока однажды увидел, что земля провалилась и видно дыру. Я раскрыл ее, растянул трухлый картон, посмотрел внутрь – и увидел мелкое сгнившее тельце мертвого Пушка, в котором густо кипела белые трупные черви. Я закрыл и закопал его, но раз увиденное уже не отвидишь. О да, отсюда можно при желании объяснить во мне все дальше от 4 хоть до 44 лет. И страх смерти, и атеизм, и отношение к людям, к жизни, “взгляды”, “идеи”, “философию” – все дальнейшее “умный” хлам, не вызывает никаких чувств.
Пушок.
Концентрированное доказательство фрейдизма – но не дебильное викторианское представление о младенческой сексуальности, ребенок суть внеполовой, пока не проснется подростком, все это фигня – в первые годы он\она двуполые, что только потом и разнообразно откликается – Зигмунд пытается понять ребенка как “маленькую копию взрослого”, читайте об этом Ариеса “Ребенок при  Старом режиме” и “Человек перед лицом смерти” – малолетки беспомощно резвятся с более широкими понятиями: Я жив? – Я умру? – Мир безграничен? – Время бесконечно?..
Именно поэтому и отсюда для меня – и вы вероятно поймете – самое ужасное произведение укр. литературы – “Жучок”, рассказ Валериана Пидмогильного (1901-1937, мда, куда уж удачнее фамилия…). Здесь можно высказаться, как, куда и почему, примерно, на самом деле идет “критическая оценка” произведения, что ли… Это ничего не меняет.
Когда мне вздумается что-то сказать о вами написанном, помните.
Пушок.
Если я буду критиковать вас, тщательно разбирая по косточкам убогих, нелепых и дебильных литературных уродцев.
Пушок.
Если вы смогли создать хотя бы намек глобального национально-политического шедевра, а я возникаю рядом с отзывом.
Пушок.
Еще кота не хватало мне, да?
Пушок.
В.Т.

Advertisements

About vechnyc

Еженедельная русскоязычная газета в Нью Йорке
This entry was posted in читалка and tagged . Bookmark the permalink.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s