Светлана ЯКИР. “МЫ -ТЫЛОВЫЕ ДЕТИ”

– Мама,    «сирена» – это от слова   «сирень»?
– Нет,  дочка.
– А она  пахнет,  сирена?
– Пахнет. Войной.
(Из   разговора   с  дочкой).
Вместо предисловия
Меня обманули. Веселого зеленого города, о котором четыре года подряд вспоминала мама, не было. Не было ни красных трамваев, ни многоэтажных домов, ни скверов, ни цветов, ни мороженого в вафельных стаканчиках, ни карусели с разноцветными лодочками – ничего не было. Только груды битого кирпича, стены с пустыми глазницами вместо окон, трамвайные рельсы, поросшие желтыми цветочками, и свежие надписи повсюду: «Проверено. Мин нет».
Наверное, где-то мины еще есть, потому что мама строго-настрого запрещает мне выходить за ворота. Мы всего только два дня, как приехали, но я уже успела облазить все уголки нашего двора и ничего интересного в нем не обнаружила. У калитки целый день скачут через старый поясок от платья две маленькие девочки, а у дверей напротив возится с молотком в руках мальчишка, прилаживая в дверях вместо выбитых стекол серый картон.
Двери мрачнеют на глазах, а мальчишка, важно поплевав на ладони, спрашивает :
– Приезжие?
– Ага. Только мы и до войны в этом городе жили.
– Понятно. А мы и вовсе не уезжали.
– А немцы?
– Что «немцы»?
– Ну,  здесь  ведь  фашисты были?
– Конечно были. Вон в вашей квартире офицер жил ихний.
– А какие они?
– Как «какие»? Обыкновенные фашисты. Ты что – с луны свалилась?
– Нет, я не про то… На лицо они какие?
– На  лицо? – мальчишка   смеется. – Две руки, две ноги, нос, два уха. С виду на людей похожи, а на самом деле…
Он вздыхает совсем по-взрослому, и я больше ни о чем не спрашиваю. Только разглядываю его во все глаза, словно хочу отыскать то необыкновенное, которое должно в нем обязательно быть. Стоит обычный мальчишка, заплаты на штанах, чуть постарше меня – а видел живых фашистов. И не просто видел – в одном дворе с ними жил, по одним улицам ходил, слышал их непонятную речь целых три года.
– А я их никогда не видела живых – только пленных,- шепчу я растерянно. – Мы с мамой уехали,   когда    война   еще только началась.
– Ну хоть бомбежки помнишь?
– Помню, но только еле-еле.
– Ясно,   тыловые   вы,   значит,- говорит мальчишка с презрением.
– Тыловые,- вздыхаю я.
– Ладно, ты   не   расстраивайся.   Они вон тоже из тыла приехали, с Урала.
Он взмахнул молотком в сторону девчонок у калитки.
– Вообще ничего не помнят. Еще в пеленках ходили, когда война началась.
Я немного утешаюсь: есть, оказывается, на свете люди, которые помнят войну даже меньше меня.
– Вы ведь не виноваты, что вас отсюда увезли. Бывает.
И мальчишка великодушно разрешает мне вместе с ним заколачивать двери картоном.

1. Запахи войны
Говорят, в каждом человеке заложены природные способности – надо только уметь их вовремя найти.
Мальчишка из дома напротив целыми днями выводил простуженным голосом замысловатые трели – и всем было ясно: это будущий музыкант. А вот соседская девчонка ловко умела с разбегу перескочить через подоконник и очень грациозно замирала «ласточкой» – и взволнованные родственники уже видели в мечтах знаменитую гимнастку, акробатку или что-то вроде этого. Одним словом, среди  сплошных   «вундеркиндов»   я на шестом году своей жизни ничем не выделялась : серое курносое создание с не- обыкновенно развитым нюхом. Родителям  даже нечем было похвастаться – попробуй скажи: «Мой ребенок – будущая ищейка»,- и родня терпеливо ждала, когда же во мне прозреют новые, более человеческие способности.
Войну я тоже запомнила по запахам.
Сначала воскресное утро 22 июня принесло с собой запах спелой вишни, с вечера перемытой мамой для варенья. Потом вокруг загремело, загрохотало, и наступившая вслед за этим зловещая тишина принесла с собой тревогу неуверенных соседских голосов:
– Землетрясение?!
– Военная учеба.
– Что такое?
– Маневры, наверное…
Что случилось?!
…Война… Запахло гарью пожаров с соседней улицы и еще чем-то неуловимым и непривычным. Но чаще всего пахло сырой прохладой и плесенью погребов. Этот запах пропитал собою все: скамейки, на которых теснились соседи, койки, где нас, детей,  укладывали спать, и даже голоса
говорящих, которые в погребе звучали таинственно и приглушенно.
Потом появился   запах   чемоданов,   запах   выветрившегося   нафталина и давно не  ношенных   вещей.   Чемоданы   оставались лежать раскрытыми, и только один наполнялся неизвестно почему   носовыми платками, большими и маленькими, мужскими и женскими, пахнущими   крахмалом и давно использованными духами,- последние запахи мирной жизни запихивала растерянная мама в один-единственный, отправлявшийся вместе с нами неизвестно куда чемодан. Вещи, более необходимые, чем носовые   платки,  валялись  в беспорядке вокруг и, казалось, укоризненно смотрели  на свою  перепуганную   хозяйку.
…В вагоне пахло перегретым деревом, пылью и потом. За окном по перрону вышагивал папа и всем своим видом пытался доказать, что все будет в порядке. (Потом, в годы войны, я никак не могла вспомнить отца ни улыбающимся, ни сердитым,- память сохранила только выражение растерянной бодрости, метавшейся под окном вагона.)
Запах вагонов и вокзалов надолго вытеснил все остальные.
Поезда, пассажирские, товарные, переполненные доотказа, были все-таки лучше вокзалов. Поезда увозили куда-то, а вокзалы стояли на месте. В то время все они выглядели одинаково. Море встревоженных людей огромной волной окатывало каждый уходящий состав и ненадолго успокаивалось, чтобы через некоторое время еще более сильной волной снова ринуться к перрону. А между приливами на опустевшем перроне, как ракушки на песке, валялись потерянные в суматохе узелки, чей-то полосатый шарф и старый башмак, не пожелавший уехать вместе с
хозяином.
Подолгу приходилось сидеть одной и ждать, терпеливо ждать, пока вернется мама с билетами, хлебом или бутылкой воды.
Наверное, с тех пор я не люблю и побаиваюсь вокзалов.
Единственным мирным запахом в те дни был запах слегка пригоревшей каши, которой нас кормили солдаты с поездов, шедших нам навстречу. Помню, как маленький усатый солдат впервые протянул маме котелок. Мама нерешительно покачала головой, и тогда солдат рассердился.
– Кому    говорят?    Не    тебе, вон   ей даю,- он кивнул в мою сторону.- У меня дома такая же осталась, курносая.
Мы, обжигаясь, целой компанией нажимали на кашу – котелок надо было вернуть.
Мама говорила, что неприлично разглядывать человека, когда он ест, но усатый смотрел на меня так внимательно, пока я уминала кашу, словно надолго хотел запомнить.
…К бомбежкам в пути невозможно привыкнуть: они каждый раз страшны по-новому. Сначала откуда-то издалека доносится зловещее завывание. Все прислушиваются. В вагоне становится тихо, почему-то говорят шепотом,- и эти минуты перед бомбежкой самые тревожные.
– Летит, проклятый.
– Тише, может   показалось…
Поезд останавливается, и через раскрытые пасти товарных вагонов прыгают люди и бегут, бегут подальше от состава, в траву, в пшеницу.
Мама меня всегда накрывает своим телом. Я слышу грохот, мне душно, страшно, а лицо щекочут колосья, пахнет теплой землей. Потом становится тихо. Пассажиры, словно трава, побитая градом, медленно встают, распрямляются и, оглядываясь, возвращаются к составу. Около вагонов пробегают какие-то люди с носилками. Чужим охрипшим голосом кричит наша соседка по вагону.
– Моя Наташа!! Где моя Наташа!? Где моя Наташенька?.. Вы не видели мою Наташу?!
На телеграфных проводах повисла ярко-зеленая Наташина лента…
Состав, отдуваясь, идет дальше, в тыл.

Теперь я больше не услышу зловещего завывания. И только на всю жизнь останется в памяти зеленая лента на телеграфных проводах и земля, пахнущая травой, полевыми цветами, недозрелыми колосьями и тревогой.

2. Бесштанная команда
Не пойму, за что нас прозвали «бесштанной командой». Нельзя сказать, что мы слишком   хорошо одеты,   но без   штанов ходит один Димка Климов. Впрочем, Димке это простительно: ему только четыре года. Старшая сестра Надя натянет на Димку штанишки, подвяжет их веревочкой, а Димка разбежится – одна только веревочка и остается. Зато Дима ходит круглый год в валенках – другой обуви у него нет. Валенки эти старые, высохшие, с подшитыми подметками и горделиво задранными кверху носами. Димка как-то порезал босую ногу осколком пиалы, и с тех пор его никакая сила вытащить из валенок не может.
И все-таки несправедливо из-за одного Димы кричать всей нашей компании «бесштанная команда». Мы возмущены и когда-нибудь отомстим за это позорное прозвище. Мы-это Ленька, Надька и Димка Климовы, это Оська Полонский и я.
Моя мама говорит, что наш поселок – это «тридевятое царство, тридесятое государство» ; сюда тяжело было добраться, но и выбраться не легче. Сначала мы много дней ехали поездом, потом плыли пароходом, а в поселок прибыли на арбе, здоровенной двухколесной телеге, запряженной верблюдами. Даже мама испугалась верблюдов, но узбек-возница ласково покачал головой: дескать, не бойтесь, они смирные – и помог    нам   с   мамой    взобраться на арбу. Позади нас на таких же смешных телегах ехали другие беженцы.
Старый дом, бывшую школу, поделили тонкими перегородками и расселили в нем приезжих. Мы, Климовы и Полонские стали соседями.
Климовы – самое большое семейство в нашем доме.
В первые же дни войны два старших брата ушли на фронт, а через две недели погибла при бомбежке мать.
– Собрал я тогда свою ораву и отправился куда глаза глядят,- рассказывал дядя Степан.
У Климовых все заняты делом. Сам дядя Степан – агроном – с утра до вечера пропадает в поле, старшие дочери – Валя и Ася – работают медсестрами в местной больнице, а Леня, Надя и Дима занимаются хозяйством. Оно у них не очень сложное: пол подмести, воды из арыка натаскать, под вечер похлебки наварить да изредка Димке штаны подвязать.
Лене двенадцатый пошел, Наде девять лет, поэтому спокойный и рассудительный Леня целый день за старшего». Все Климовы светлые,  веснушчатые,   голубоглазые, один Димка на цыганенка похож.   Если Надька с Ленькой вечно хвастаются знаменитыми    яблоками    из-под     Винницы («каждое – с твою голову»), то Оська Полонский говорит только об Одессе, где он даже    по-настоящему    никогда не бывал (эвакуация не в счет). Сами они из города с  очень   пышным   названием:   О-ви-ди-о-поль. Скромнее всех я и Димка:  мы, самые младшие в нашей компании, не помним ни родных мест, ни времени, которое называют коротко и просто- «до войны». Моя мама работает воспитательницей в детском саду, где я и провожу первую половину дня, но потом не выдерживаю и сбегаю  от малышей.   Надька,   Ленька   и Оська уже поджидают меня у дома, и я очень горжусь  тем,   что   у   меня   такие взрослые друзья.
Самая вольная птица среди нас – это Оська. Его мать Любовь Соломоновна после каждых двух слов говорит или «извините», или «пожалуйста», и Оська ее ни капли не боится. Работает она не то кассиром, не то бухгалтером при местном кинотеатре, не то тем и другим вместе. Возвращается она с работы поздно и сразу же принимается готовить для себя и Оськи «прекрасный летний суп, сплошные витамины». От этих «витаминных» супов и у Оськи, и у тети Любы зеленоватый цвет лица, и если бы не Оськины вылазки в чужие сады, о которых Любовь Соломоновна даже не догадывается, то «витамины» уже давно свалили бы их с ног.
Итак, первые полдня каждый из нас занят делом, зато во второй половине мы используем свободное время в свое удовольствие.
Мы играем в «прятки», «жмурки», «догонялки», но только не в войну.
Мы – тыловые дети. Мы со страхом задираем головы, когда тарелка-репродуктор говорит громко и тревожно: «От Советского Информбюро!» Мы вопросительно заглядываем в озабоченные лица взрослых, и если Ленька, Надька и Оська вздыхают, мы с Димой тоже вздыхаем. Мы не хотим играть сейчас в «войну» – мы играем в «столовую».
   
Вышел немец из тумана,
Вынул ножик из кармана:
Буду резать, буду бить,
Все равно тебе жмурить.

Надька в конце растягивает слова, чтобы последний слог достался ей.
– Ты, Надька, хитрая!
Оську не проведешь.
– Давай я.

Внимание! Внимание!
На нас идет Германия!
Германии по чем?

– По   пузу   кирпичом!!-хором   кричим мы в ответ, так как последняя строчка нам особенно нравится.
– Опять на меня попало, опять на меня!- радуется   Надька.- Я   главный   повар!
Игра очень простая, и выдумала ее хозяйственная Надька.
Каждый участвующий должен принести в «столовую» продукты, из которых «главный  повар»    готовит   различные    блюда. Черепки разбитых пиал служат тарелками, в них «повар» подает каждому «очень вкусное  первое, второе и третье».    После «сытного обеда»  повар прячет посуду,  и «столовая»   закрывается.  Обычно  все мы приносим  «продуктами»  хвосты   зеленых луковиц и только в редких случаях – яблоко или даже корку хлеба. Но луковичные хвосты быстро охлаждают наш интерес к игре.
– Иду звать Пулата,- предлагает тогда Оська и исчезает за высоким забором.
У Пулата отец – какое-то важное начальство; у них свой сад, и мать Пулата, худая и крикливая, приторговывает фруктами на базаре. Сам Пулат – толстенький добродушный мальчишка, чуть постарше Димки. Ему не разрешают выходить на улицу, но Пулата тянет к нам, и мы часто приглашаем его играть в «столовую». Пулата мы с зелеными хвостами не принимаем. Нет. Он приносит или большой кусок лепешки, или – кусок меду. Вот тогда идет пир горой: Пулат с аппетитом жует «салат» из луковых хвостов или «щи» из тех же хвостов, а мы по очереди лижем мед: Ленька лижет, потом Оська, потом Надька, потом я, потом Димка – на правах младшего-два раза. И снова- Ленька, Оська, Надька и я, и Димка с заранее высунутым языком – два раза. Вокруг нас рой мух и несколько пчел: хитрые, тоже норовят прилепиться к ме-ДУ» будто им своего мало. Наконец с медом покончено.
– Пулат-джан! – зовет    Пулата   мать и на всякий случай грозит нам кулаком.
Пулат   нехотя   откладывает   «тарелку»   с «салатом» и с сожалением покидает нашу компанию.
Пятый час. Солнце палит невыносимо. Разморенные жарой и медом – даже играть ни во что не хочется,- мы направляемся встречать почтальона.
Почту мы ожидаем целый день. Взрослые еще на работе, и письма вручают нам. Расположившись у дверей дома задолго до прихода почтальона, мы говорим только о тех, чьи письма идут сюда с фронта.
– Наш  Егор  до  войны плавал  лучше всех  в районе. У  нас Вовка   Щеглов   посреди реки  тонуть начал,   уже   захлебывался…    А   течение   там – ого, какое!  А Вовка вот-вот утонет – ну прямо уже весь под водой и не   показывается…– Ленька как начнет что-то  рассказывать,  полчаса говорит, пока до самого интересного доберется,- никакое терпение   не    выдерживает.
– Ну и что? – перебивает Оська.
– Утонул? – спрашивает Димка.
– Не-е, не утонул.
Димка разочарованно вздыхает и принимается облизывать перепачканные медом пальцы: история уже потеряла для него всякий интерес.
– Наш Егор как разделся, ка-ак прыгнул, ка-ак поплыл…
– Подумаешь, у меня папа еще лучше плавает.
Оська не  из  тех,  которые добровольно уступают   кому-то первенство.
– Он от Овидиополя мог одним разом доплыть до самой Одессы.
– Подумаешь…
Мы не очень верим Оське и не удивляемся, так как не знаем, где расположен Овидиополь и можно ли оттуда доплыть до Одессы. Но зато мы знаем, что Оська любит прихвастнуть. А Оська уже разошелся :
– Угадайте три слова на О!
– Отец, открытка, орбуз.
– Оля, осел, окно.
– Не угадали. Оська, Одесса, Овидиополь! Ага? Это я сам придумал.
– Почта идет! – кричит Димка, и мы бросаемся   навстречу почтальону.
– Климову Степану Гавриловичу.
– Это нам!
– Это нам!
– Полонским ничего нет?
Но почтальон уже спешит дальше.
Надя, Леня и Димка вертят письмо во все стороны, прежде чем вскрыть. Нет, ничего страшного в нем нет.
«…А еще я вам пишу, что придет время – погоним фрица. Не может того быть, чтобы фашисты нашу землю топтали»,- пишет им брат Женя. В конце письма Женя отдельно кланяется Вале, Асе, Наде, Леониду и Дмитрию. Так и пишет – «Дмитрию», будто Димке лет двадцать, не меньше. А тот стоит важный, забыв об оставшихся необлизанными четырех грязных медовых пальцах.
После жениных писем у всех хорошее настроение: мы уверены, что фашистов скоро прогонят, и даже сводки черной тарелки кажутся в этот день менее тревожными.
Мы несколько раз перечитываем письмо Надькиного брата и со знанием дела обсуждаем номер полевой почты.
Счастливые Климовы. Теперь они могут с нетерпением ждать дядю Степана и сестер. Ленька с Надькой побегут им навстречу и будут махать письмом, а позади в валенках    затопает    Димка и, пытаясь всех опередить, будет кричать:
– От Жени, от Жени! От Жени письмо!
Счастливые  Надька,   Ленька и  Димка. Недели две тому назад я тоже неслась маме навстречу, и все мне завидовали и смотрели на меня. А Димка, теряя валенки, бежал сзади и кричал:
– От вашего папы письмо!  От вашего папы письмо!
Димка за всеми бегает, очень он любит первым про письма сообщать.
Вот и тогда мама схватила письмо, увидела папины закорючки и давай Димку целовать и приговаривать:
– Умница ты мой хороший.
А при чем тут Димка, если письмо от моего папы?
Только за Оськой Дима давно не бегал – им писем все нет и нет. Оська у почтальона уже и не спрашивает, только смотрит на наши письма большими коричневыми глазами и молчит.
Ох и не любим мы, когда Оська молчит.
– Оська, ты не расстраивайся,- говорит Надя   (она   здорово    умеет    успокаивать).- Вот увидишь – получите.  Бывает ведь, что письмо где-то затеряется в дороге. Помнишь, у тети Зины? Не было, не было писем, а потом сразу три. Помнишь? –  Помню,- покорно соглашается Оська и ничего больше не говорит.   Глаза   у него становятся   еще   коричневее,    и    мы все видим, что он сейчас ничего не помнит.
Ох и не любим мы, когда Оська молчит. А вечером   один   за   другим   приходят взрослые. И Ленька с Надькой именинниками бегут им навстречу,  а позади,  как всегда,  топает   Димка   и кричит   во   все горло:
–  От Жени письмо-о-о-о!
И прихрамывающий дядя Степан начинает хромать еще сильнее, а Валя с Асей от радости плачут. Тетя Люба вопросительно заглядывает Оське в лицо, и он, как виноватый, опускает глаза…
После ужина, который зовется обедом, все собираются у Климовых. Женино письмо читает моя мама, читает выразительно, как стихотворение. Дядя Степан сидит не шелохнувшись, чуть приот-‘ крыв рот, готовый проглотить каждое слово сына. Надька, Ленька, Оська, Димка и я расположились на полу. В дверях стоит тетя Люба, на щеках ее зеленоватый румянец от «витаминных супов».
Прохладно. День остывает от жары. Удачный день: от Леньки-Надьки-Димки-ного брата письмо; фашистов, наверное, скоро разобьют; и целый кусок меду раздобыли сегодня.
Обычный удачный день лета тысяча девятьсот сорок второго идет к концу.

Advertisements

About vechnyc

Еженедельная русскоязычная газета в Нью Йорке
This entry was posted in якир and tagged . Bookmark the permalink.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s