Виктория Мунблит. “И даже у лошадей наши морды”

Придется начать с эпиграфа. Ничего, если этот эпиграф будет подлиннее статьи?.. Но без него тут, видит Бог, не обойтись…

«ТРУДНОСТИ КИНО
Очень большие трудности у киношников. Самые большие, жуткие трудности у киношников. Прямо не знаешь. Требования к достоверности возросли, а танков старых нет, маузеров мало. Фрак народ носить разучился. Хамство и грубость в Сибири как раз получается ничего, а образование в Петербурге не идет пока. Аристократизм в Петербурге пока не идет. Если герой просто сидит – еще ничего, а как рот откроет – так пока не идет. Или, там, собственное достоинство, вот эта неприкасаемость личности…
Чувствуется, что ему рассказывали. Может, требовали, ругали, зарплаты лишали, по больничному не платили. Ну, чтобы сыграл он чувство этого достоинства. И, видимо, хочет: и голову поднимает, и на цыпочки, и выпивает, чтоб укрепиться, но еще не знает как.
Женская гордость – так, чтоб без мата, изнутри… Ну, еще когда лежит, укрывшись простыней, диктор говорит:
“Гордая очень”. А когда откроется, так еще пока не доносит – вздрагивает, косится, и это еще чувствуется.
Граф английский – тоже неловко, боком, все боится войти к себе в замок. Ну, если пиджак от шеи на четверть отстает и шейка как пестик в колоколе, как же ты аристократизм покажешь, если штаны и пиджак надо непрерывно поддерживать?! Или руку королеве целовать, или панталоны держать. И руку пока еще надо у нее искать: она тоже пожать норовит.
Еда не дается пока, вот не само глотание, а еда как трапеза. Старух на консилиум приглашали, но и они подрастеряли искусство еды: тоже норовят целиком заглотнуть и еще – в сумку. А это реквизит.
И старики подзабыли ходьбу такую, чтоб пиджак не двигался отдельно от хозяина. Или – весь гитлеровский штаб в мундирах не по размеру, а диктор говорит, что вся Европа на них работает. Но это все внешне, конечно, и раздражает какого-то одного, кто остался в живых и еще помнит.
Внутренне плохо идут споры, даже литературные. Все как-то придерживаются одного мнения и, ради Бога, не хотят другого, ради Бога.
Пока еще смешно выглядит преданность одного мужчины одной женщине, пока смешно выглядит. И вообще, обращение с женщиной, все эти поклоны, вставания, уважение, преклонение… Их делают, конечно, но за очень дополнительные деньги. Консультант один, лет восьмидесяти двух, тоже уже замотался: Душанбе, Киев, Фрунзе, Ташкент… “Извольте, позвольте”, “Только после вас”, “Я был бы последним подонком, мадам, если бы оставил вас в соответствующем положении”. Не идет фраза: “Позвольте, я возьму на себя” – или: “Вам ведь трудно, разрешите я…” А уж фраза: “Я вами руководил, я отвечу за все” – прямо колом в горле стоит. А такая: “Мне не дорого мое место, дорого наше дело” – получается только по частям.
Сложно пока стало играть эрудированного, мыслящего человека, и хоть исполнитель морщит лоб и прищуривается, такой перекос лица еще не убеждает.
Сохранились костюмы и обувь, но, когда мы над старинной дворянской одеждой видим лицо и всю голову буфетчицы современного зенитного училища, что-то мешает нам поверить в ее латынь.
Группа американских ковбоев на лошадях пока еще криво скачет, и даже у лошадей наши морды.
Ну а там – баночное пиво, омары, крики “Я разорен!” или “Мне в Париж по делу!” хоть и русским языком, но ни исполнитель, ни аудитория этого языка пока не понимают.
Но с уходом стариков со сцены и из зала равновесие между экраном и зрителем постепенно восстанавливается».
Михаил Жванецкий
***
Что до идущего сейчас по российскому 1-му каналу сериалу «Куприн», то здесь равновесие уже восстановилось: ни создатели сериала, ни публика Куприна не читали. Поэтому создатели сняли то, что они сняли, а публика от снятого пришла в восторг.
Ну, вот вам пример: Куприн описывает обычаи публичных домов детальнейшим образом, и элементарное прочтение «Ямы» дало бы возможность избежать многих досадных неточностей.
Куприн, скажем, подчеркивает, что девицы выходили в общую залу, где знакомились с клиентами, будучи одетыми в костюмы пажей, гимназисток, жокеев и так далее. В фильме же они все, как одна, дефилируют в одном белье – создателям ленты невдомек то, что знали когда-то в самом грошовом доме терпимости: порок выглядит гораздо прельстительней, когда он одет в форму невинной гимназистки, а не когда все имеющееся выставлено (или вывалено) наружу.
Далее: там же, у Куприна (а ему можно верить; он не работал вприглядку, а погружался в тот мир, который хотел описать, жил в нем) говорится, что и девицы, и их клиенты (парикмахеры, почтмейстеры, учителя) сначала танцевали в общей
зале польку или вальс, причем всегда (это считалось особенно хорошим тоном) с каменными отсутствующими лицами.
В фильме же девицы пристают к клиентам столь навязчиво, как будто дело происходит на современной тусовке шоу-бизнеса, а не в порядочном борделе.
И еще. Никогда ни один, даже самый уважаемый, клиент не имел права поднять руку на проститутку. В фильме же посетитель сечет женщину тростью, женщина извивается на постели, на спине взбухают красные рубцы… Я, конечно, понимаю, что в этой сцене создатели фильма реализуют свои, весьма пикантные, фантазии, а то, что за реализацией фантазией наблюдают миллионы зрителей, делает эти сцены
особенно сладостными, но все же…
***
Когда-то действительно на киностудиях паслись пожилые дамы из бывших, числившиеся консультантками, и тихо подсказывавшие – как сесть, как встать, как держать бокал, как пройтись в мазурке… Но – перемерли. Годы, знаете ли, употребление над ухом выражений «по ходу» и «жесть», Константин Эрнст в продюсерах – кто ж все это выдержит?
(Кстати: вот такой дамой-консультанткой подрабатывала когда-то на съемках бондарчуковской «Войны и мира» Анна Тимирева, возлюбленная Колчака, не покидавшая его до самой гибели, оттарабанившая потом лет двадцать семь в лагерях и освобожденная по личному ходатайству Вана Клиберна – в Америке отец Анны был его учителем…).
И вот, за неимением дам-консультанток, высшее общество в фильме Куприн стало выглядеть совсем уж странно. К примеру – день рождения княгини Веры в отрывке из «Гранатового браслета». Все сидят за столом. К княгине подходит горничная и просит ее выйти на минутку. Их сиятельство встает и, даже не подумав сказать гостям «прошу меня извинить» или «господа, я оставлю вас на мгновение», чешет за горничной.
Или: незнакомый господин приходит впервые в гости к незнакомой даме – прошу заметить, не девице легкого поведения. Дама сама (не горничная!) открывает ему дверь. При этом на даме только: корсет и батистовые панталоны.
Даму играет Лиза Боярская, которая по фильму – укротительница тигров (откуда, черт возьми, в рассказе «Впотьмах» взялись тигры и их укротительница?) и ужаснейшая “femme fatale”, играет так, что с первой же секунды начинаешь мечтать о том, чтобы Боярскую вместе с ее фатальностью тигры слопали… Трудно сдержать восторг, когда к середине фильма именно это и происходит.
Правда, в фильме об этом только говорят, но не показывают в деталях. А жаль… Посмотреть бы, как тигр, сожрав Боярскую, выковыривает из зубов застрявший кусок и говорит: «Ну, прям боярская закусь… А папа закуси не заходил – ну, этот, в шляпе?..».
Так вот эта самая фатальная и боярская укротительница в фильме отправляется на званый вечер, как тогда говорили, «в простых волосах» – то есть попросту с распущенными волосами, тогда как в те времена даже крестьянки, даже рыночные торговки, даже проститутки никогда бы не вышли на улицу с непокрытой головой, без шляпки, платка, газового шарфа, ибо женщина, забывшая в начале прошлого века надеть головной убор, приравнивается к женщине, забывшей в начале века нынешнего надеть юбку или брюки.
В общем и целом, решительно ясно, что в недалеком будущем, при отсутствии старорежимных консультантов, с одной стороны, и наличии в продюсерах Евстигнеева и Эрнста – с другой, представители аристократии за обедом начнут -сначала стыдливо, а потом все решительнее – сморкаться в скатерть.
Но это еще не главное. Главное – впереди.

***
Так вот – возвращаясь к сериалу “Куприн”… При всех накладках однозначно плохим его не назовешь – скорее, неровным. Лучшей частью оказалась последняя – “Поединок”, в немалой степени благодаря Никите Ефремову (и я с некоторым облегчением убедилась, что, в случае Ефремовых, природа явно не намеревается отдыхать не только на детях, но и на внуках. Никита пока еще не столь великий актер, как его отец – Михаил Ефремов, зато можно уже отметить, что, в отличие от отца, он унаследовал бесспорную мужскую харизму деда – Олега Ефремова).
Конечно, в фильме есть провалы, есть зависания, но…
Любопытно, что провалы есть и в самой прозе Куприна. Господь наградил его мощнейшим талантом, который должен был выдвинуть писателя в первые ряды русских классиков, но жизнь отказала ему в минимальном образовании, в наличии элементарного вкуса, в том, что Бунин называл “литературной консерваторией”.
Я, в принципе, не считаю, что писатель должен быть уж очень образованным. И даже не считаю, что он должен быть уж очень умным. Творческой кухне все это мешает. (Если бы Роулинг по-настоящему хорошо знала шотландские сказания и ирландские саги, она в жизни не написала бы своего “Гарри Поттера”, поскольку осознавала бы всю глубину этой профанации. А так – не знаешь ни фига и потому пишешь удачно, в том числе и коммерчески удачно). Но все-таки… как бы это сказать… алфавитом писатель должен владеть.
А у Куприна и с алфавитом были проблемы – то есть с самыми первичными знаниями. Нет, он, конечно, на публике любил порассуждать о своем книгочействе, но после того, как, подвыпив (хроническое состояние Куприна), поведал о том, что его любимая героиня в “Анне Карениной” – кобыла Вронского Фру-Фру, некоторая задумчивость овладела даже теми, кто ранее готов был слепо верить в любовь Куприна к толстовской прозе.
Тут надо понять: Куприн вышел из офицерской среды – но не блистательных петербургских офицеров, не из гвардии, не из академии Генштаба, а из убогих провинциальных армеутов, из пошлой офицерни, расквартированной по убогим хаткам забытого Богом местечка; из тех, кто запойно, до захлеба пил, играл в карты и крутил романы с пошлыми полковыми дамами, которые сюсюкали даже в записках (“Просю вас быть…”), либо развращал молоденьких деревенских горничных; из среды, бесконечно убогой и жестокой.
Неудивительно, что в его произведениях куски настоящей, сочной, живой прозы соседствуют с вариациями на тему любимой песни провинциальных поручиков:
“Хоть ваша ножка
Толста немножко,
Но обожаю
Ее лобзать…”.
Ну вот, извольте – прекраснейший рассказ “Гамбринус”, чистый, прозрачный, горький… И этот, сотканный из доброты и боли, рассказ завершается… нет, правда, последняя фраза…:
“Человека можно искалечить, но искусство все перетерпит и все победит”.
Вот уж действительно: испортил песню, дурак.
…хоть ваша ножка…
Или: повесть “Яма”. Написана жестко и одновременно с какой-то огромной чистотой; не зря Куприн посвятил ее “матерям и юношеству”. Прекрасная сцена, когда певица Ровинская из модного снобизма решает со своими спутниками посетить публичный дом и там, вдруг поняв, что перед ней – люди, такие же женщины, как и она сама, поет проституткам романс Даргомыжского…
“И вот Женька, эта гордая Женька, стала целовать колени и руки артистки и говорила:
– Зачем же меня люди так обидели?.. Зачем меня так обидели? Зачем? Зачем? Зачем?”.
И завершает Куприн эту потрясающую сцену следующей сентенцией:
“Такова власть гения! Единственная власть, которая берет в свои прекрасные руки не подлый разум, а теплую душу человека!”.
Прямо-таки из всех искусств для нас важнейшим является кино.
…толста немножко…
А чего стоит повторение при каждом удобном случае – “шикарная женщина”, “шикарный ресторан” и так далее; эдакая скороговорочка подпоручика, вырвавшегося из утопающего в грязи местечка в “шикарный” уездный центр.
Еще немножко и прозвучит: “Это что-то шикарного…”.
…но обожаю…
Ну и нельзя не упомянуть…
…”Весь противоположный угол избы занимала большая печь, и с нее глядели, свесившись вниз, две детские головки с выгоревшими на солнце волосами…”.
Ну, слава Богу! Дождались светловолосых детских головенок, свешивающихся с печи. Вообще в русской литературе печь существует не для того, чтобы обогревать помещение, а для того, чтобы с нее свешивались “детские головки с выгоревшими на солнце волосами”…
…ее лобзать…

***
Да и по жизни, как ныне говорится, Куприн совмещал щедрую, яркую, отважную натуру с проявлениями редкой жестокости и вульгарности, способность к великой, сильной, жертвенной любви с издевательствами над женщинами. Мог, например, в пьяном угаре проколоть живот своему собеседнику, пришпилив вилкой к нему котлету, или уже не в пьяном и не в угаре швырнуть зажженную спичку на газовое платье жены, от чего платье это вспыхнуло, как факел. Слава Богу, успели потушить.
И лишь одно было у него искренне и без похабных примесей – любовь к животным. Его рассказы “Белый пудель”, “Девочка и слон”, “Изумруд”, “Ю-ю” преисполнены добрым, чистым, дрожащим сочувствием, где не может быть места никаким ноткам из жестоких поручицких романсов. Не зря писал Бунин, в котором всю жизнь боролись любовь к Куприну с брезгливостью: “Будут еще немало писать, будут опять и опять говорить, сколько было в Куприне “первобытного, звериного”, сколько любви к природе, к лошадям, собакам, кошкам, птицам… В последнем есть, конечно, много правды, и я вовсе не хотел сказать, говоря о разнице между Куприным-писателем и Куприным-человеком,- таким, каким его характеризуют почти все,- будто никак не проявлялся человек в писателе: конечно, все-таки проявлялся, и чем дальше, тем все больше. “Теплая доброта Куприна ко всему живущему” или, как говорит другой критик, “купринское благословение всему миру”, это тоже было”.
…В Советский Союз из эмиграции он возвращался умирать (что и спасло его от лагеря) – маленьким, истощенным старичком (хотя был не так уж стар), прижавшимся к жене и прижимающим к себе корзину с любимым котом Ю-ю. Армейское ухарство было позади. И литература. И вообще жизнь.
Его жена, Елизавета Морицовна (история их любви описана в рассказе “Впотьмах”), после его смерти приведет в порядок весь архив Куприна, а потом покончит с собой. Вновь властно прозвучит нота из жестокого романса…

Advertisements

About vechnyc

Еженедельная русскоязычная газета в Нью Йорке
This entry was posted in Мунблит and tagged . Bookmark the permalink.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s